Глава 85 · Дракон

Карета мягко качнулась на повороте, и металлическая ось скрипнула, прожевывая мокрый гравий. Я опустил взгляд.

Львина спала.

Точнее — провалилась в тяжелое, болезненное забытье, в которое тело загоняет человека после удара о дерево, после потери крови, после того, как нервная система наконец сдается.

Ее дыхание было неглубоким, с перебоями. Темные ресницы вздрагивали.

Иногда едва заметно, как крылья насекомого, прижатого к холодному стеклу.

Словно ей снилось что-то, от чего мышцы не могли расслабиться даже во сне.

Моя ладонь все еще лежала у нее на спине, поверх влажной ткани накинутого поверх бального платья плаща.

Я не убирал руку.

И это раздражало сильнее всего.

Не усталость в плече, не сырость, пробившаяся через подкладку плаща. Раздражала собственная инерция.

Разум приказал отстраниться, восстановить дистанцию, вернуть себе контроль над положением.

Но мое тело отказалось. Пальцы будто приросли к шершавому сукну, фиксируя ее положение, словно она для меня значит куда больше, чем я показываю.

Я знал, что это неправильно. Знал, что нарушаю собственный устав. Но убирать руку было все равно что вынимать клинок из собственной раны.

Снаружи шумел дождь. Капли били по лакированному дереву размеренно, глухо, отбивая такт, похожий на пульс загнанной лошади. Копыта цокали по размокшей дороге, кучер покрикивал, но звуки доносились будто из-за толстой ваты. Лошади фыркали в темноте. Колеса вязли в рытвинах, карета дрогнула, накренилась.

А внутри было слишком тихо, слишком тесно, слишком жарко рядом с ней.

Она сидела рядом, закутанная в мой плащ, и во сне сама придвинулась ближе, словно искала тепло.

Ее голова медленно, осторожно опустилась мне на плечо. Волосы чуть растрепанной прически коснулись подбородка.

Я подул на них и замер.

Каждая мышца в теле напряглась мгновенно.

Не двигаться. Почему-то это показалось важнее любого приказа, важнее сохранения репутации, важнее логики.

Если пошевелиться — она проснется. Если проснется — снова испугается.

Эта мысль ударила неожиданно, неприятно, точно лезвие между ребер. А я знаю, каково это — удар стали между ребер. На войне и такое бывало.

Я смотрел вперед, в темное стекло, где отражался тусклый синеватый свет магического фонаря, прикрепленного к потолку кареты. В отражении мои черты казались чужими: жесткие, изможденные, со шрамом, который ныл на смену погоды. И с глазами, в которых слишком много внимания к маленькой фигурке, спящей рядом.

«Ты теряешь контроль».

Спокойная мысль. Холодная. Правильная.

Именно так звучал бы голос любого моего наставника в Кадетском корпусе.

Любой солдат, выкованный системой Империи, сказал бы то же самое. Женщина не должна вызывать таких эмоций. Офицер не должен отвлекаться на сбившееся дыхание чужого существа. Командир не должен терять самообладание из-за дрожащих ресниц, запаха мокрых волос и тяжести чужой головы на плече. Это — слабость. А слабость на войне стоит жизней.

Я медленно втянул воздух.

И тут же пожалел об этом.

Потому что почувствовал ее запах снова. Теплый. Тонкий. Живой. Не тяжелые столичные духи, не сладкая приторность аристократок, не казенное мыло, въевшееся в ткань формы.

Что-то другое. Сладковато-горькое, как полынь и мед. Как кровь после пореза, смешанная с дождем и кожей.

И от этого внутри стало еще хуже. Жар под кожей, тот самый древний, норовистый, что я привык давить ледяной дисциплиной, шевельнулся, упираясь в ребра. Дракон, спящий в костях, не просил разрешения. Он просто регистрировал близость. Тепло. Пульс. Она.

Моя система действительно дала сбой.

Я вдруг отчетливо понял: если бы на месте Фландра был любой другой человек — мужчина, аристократ, да хоть сам министр — я бы уже сломал ему шею. Без колебаний. Без разговоров. Без права на оправдание. Просто потому, что он перешел черту. Но Фландр…

Я прикрыл глаза.

Фландр был одним из лучших. Безупречная дисциплина. Холодный разум. Самообладание, которое я ставил в пример солдатам и офицерам, которые паникуют.

Я вдруг вспомнил обстрел форта. Я сижу в кабинете, работаю, потом грохот. Я встаю и иду на шум. Крики, полные паники: «Стену пробили! Срочно магов сюда!». И в пыли стоит Фландр с папкой документов, которую он нес мне. Кровь течет по его скуле, но он не дрогнул. Даже когда рядом разворотило стену.

И глядя на это холодное спокойствие другие успокоились. Я помню, как он изящно стряхнул пыль с документов и шагнул ко мне, хрустя остатками стены. «Донесение разведчиков, господин генерал!».

Образец. Эталон.

Преданность Империи до последнего вздоха. Идеальный офицер. Мое лучшее творение. Я сам учил их быть такими. Учил не показывать слабость. Учил подавлять жалость, ведь жалость — это трещина в броне, куда враг вонзает клинок.

Учил держать лицо, когда вокруг рвутся заклинания и горят тела. Быть холодным и острым клинком Империи. И теперь это оружие калечило женщину ножом в закрытой карете, методично, хладнокровно, с улыбкой на устах.

Мои пальцы медленно сжались на ткани плаща, сминая тяжелую шерсть.

Нет. Я не хотел думать дальше.

Потому что следующая мысль была слишком опасной, слишком разрушительной для фундамента, который я возводил столько десятилетий.

Если Фландр — закономерный результат моей системы… то кто тогда я? Ее архитектор. Ее палач. Или «хозяин чудовищ»? И пока поводки в моей руке, они подчиняются беспрекословно. Но стоит мне отпустить чудовище на волю, оно чувствует свободу и творит все, что хочет.

Это получается, что у них только один путь — погибнуть в бою?

И убив Фландра я признаю, что система несовершенна. Что она изначально гнилая. Что все, что я строил, превратится в пыль.

Я нахмурил брови.

Эта женщина, едва не сломанная Фландром, сделала невозможное — показала брешь в системе, которую я считал безупречной.

Карета качнулась сильнее, наскочив на камень. Львина тихо вздохнула во сне и придвинулась еще ближе. Я почувствовал тепло ее щеки сквозь ткань мундира. Жар проник сквозь сукно, через рубашку, в кожу. В горле внезапно пересохло.

Медленно. Очень медленно. Я повернул голову.

Она спала. Такая маленькая рядом со мной. Слишком маленькая для войны, для Академии, для Фландра, для меня. Изуродованная по моей вине. Потому что я не поверил.

Потому что я отдал ее ему. Потому что мой долг оказался слеп, а интуиция — заглушена уставом.

Я смотрел на ее губы. Они были чуть приоткрыты, бледные, с сухой трещинкой в уголке. На тонкую линию свежего шрама, пересекающую щеку, падал тусклый свет фонаря. Рана еще сочилась, кожа вокруг покраснела, но лекарь уже сделал свое.

Прядь светлых волос прилипла к влажной коже, и я, не отдавая себе отчета, поднял руку, чтобы убрать ее. Остановился в дюйме от лица. И вдруг поймал себя на страшной мысли.

Мне хотелось наклониться ниже.

Еще немного.

Коснуться губами ее губ.

Мысль ударила, как разряд магического клинка. Я замер на половине вдоха. Воздух застрял в легких, отказываясь выходить. Между нами оставалось меньше расстояния, чем требовал устав. Меньше, чем позволяла честь. Меньше, чем мог выдержать дракон, спящий под ребрами.

Я не отстранился. Не закрыл глаза. Впервые за много лет я понял, что не контролирую поле боя.

Между нами оставалось меньше дыхания.