Глава 86 · Дракон

Еще дюйм — и я бы нарушил все границы, которые сам же выстроил годами выдержки, уставами и кровью.

Мой лоб почти касался её волос. Я чувствовал тепло её дыхания на собственных губах, и оно обжигало что-то внутри, заставляя сжаться в тугой, горячий узел. Дракон под рёбрами шевельнулся, требуя, чтобы я взял своё. Чтоб стёр это расстояние одним движением. Чтоб прижал её к себе сильнее.

Но я замер.

Не потому что испугался последствий. А потому что понял: это уже не инстинкт. Не вспышка ярости из-за Фландра. Не слепой рефлекс хищника, защищающего добычу.

Это мой выбор.

Осознанный, тяжёлый выбор. И сейчас она почувствует поцелуй, откроет глаза, и что будет дальше?

Тонкая нить доверия, появившаяся между нами, когда она перестала видеть во мне угрозу, может порваться в любую секунду.

Я медленно отстранился, отрывая себя от неё с усилием, и заставил себя дышать ровно. Втягивал холодный воздух, смешанный с запахом её волос, мокрой шерсти и озона, пока жар в груди не отступил за броню дисциплины.

Колеса остановились. Кованая подножка звонко стукнула о брусчатку. Дверь распахнулась, впустив внутрь сырой, пронизывающий дождь. Дежурный у входа вытянулся.

Скрывая её от чужих глаз, я укутал её в свой плащ и поднял на руки.

Она была легче, чем казалась. Голова сама нашла опору у моего плеча. Нос коснулся воротника мундира. Тёплое, влажное дыхание обожгло кожу шеи. Я сжал челюсть, чувствуя, как по позвоночнику пробегает ток, заставляющий зрачки сузиться, а мышцы спины — напрячься.

Такое уже было однажды. Когда я нёс её на руках после того, как вытащил из кареты Фландра.

Плащ сполз, я натянул его плотнее, закрывая её от сквозняка, от взглядов, от этого мира, который не умел беречь хрупких женщин.

Часовые у главных ворот замерли. Я видел, как их кадыки дёрнулись, как глаза невольно скользнули вниз, к фигуре в моих руках, а потом резко уткнулись в каменный свод.

Они не видели, кого я нёс. Им оставалось только догадываться.

Я шёл плацу. Сапоги отбивали чёткий ритм по мокрой брусчатке. Не спешил. Каждый шаг рассчитывал так, чтобы её голова не качалась, чтобы свежий шов на щеке не задело о край ткани.

Завтра казармы заговорят. Завтра шёпот поползёт по коридорам, как плесень по сырым стенам. «Генерал кого-то принёс!».

Пусть говорят. Ни один из них не знает, каково это — понимать, что ты сам отдал человека чудовищу.

Дверь её комнаты поддалась без звука. Я толкнул её плечом, шагнул в темноту. Пахло казённым льном, остывающими травами и чем-то неуловимо горьким. Мазь на столике стояла приоткрытой.

Я бережно опустил её на узкую койку. Матрас скрипнул. Я убрал руку из-под её спины, и Львина тут же поморщилась. Во сне её пальцы дёрнулись, схватили ткань моего рукава. Сцепились слабо, но цепко. Будто боялись, что я исчезну. Что снова оставят её одну в темноте.

Я застыл. Смотрел на её руку. На побелевшие костяшки. На то, как даже в забытии её тело искало защиты. Медленно, миллиметр за миллиметром, я высвободил ткань. Пальцы разжались не сразу. Я накрыл её тяжёлым шерстяным одеялом, поправил угол у плеча, чтобы не задувало. Только тогда позволил себе отступить.

Дверь в её комнату закрылась с тихим щелчком. Звук отозвался в груди глухим ударом.

Я вышел в кабинет и направился к своему креслу, чувствуя, что с каждым шагом тяжесть внутри росла. Не в раненой ноге. В голове. В том, что я больше не мог отделить долг от желания. Что грань, которую я считал незыблемой, стёрлась в прах.

В кабинете пахло сухой бумагой, сургучом, старой кожей переплётов и горькой золой из камина. Всё на своих местах. Карты, папки, трость у стола. Правильно. Логично. Предсказуемо. Только я сам больше не вписывался в этот порядок. Я подошёл к окну. Ладонь легла на холодное стекло. Пальцы оставили мутный след на конденсате.

Внизу, на плацу, маршировала ночная смена. Фонари отбрасывали на мокрую землю длинные, ломаные тени. Шаг в шаг. Спина прямая. Взгляд вперёд. Ни одного сбоя. Ни одной слабости. Моя Академия. Моя точильная машина.

Я смотрел на их синхронность и впервые за двадцать лет службы не чувствовал гордости. Внутри разверзлась ледяная пустота.

Фландр не был аномалией. Он был эталоном.

Мы вытравили из них жалость, научили подавлять дрожь, превращать боль в топливо, а сомнения — в ржавчину, которую нужно счищать до крови. Мы делали безупречное оружие, которого враги боялись до паники отступления, едва завидев маски и мундиры.

Но я никогда не думал о том, что происходит, когда клинок убирают в ножны? Куда девается всё то, что мы годами выжигали калёным железом дисциплины? Откуда взяться любви, нежности, пониманию, милосердию, если их этому не учили?

Вот поэтому любовь превращается в поводок. Они умеют ломать, как когда-то ломали их. И ломают тех, кого любят, потому что нежность кажется слабостью, а слабость — преступлением против системы.

Дождь усилился, барабаня по стеклу частой, нервной дробью. Я упёрся лбом в холодную поверхность, закрывая глаза.

Внутри шевельнулась страшная, невыносимо ясная мысль.

Она была права.

Не капризничала. Не драматизировала. Не искала сочувствия. Говорила правду, которую я отказывался слышать, потому что правда означала признать: я создавал чудовищ, способных выжить только на войне. А в мире живых они ломают всё, к чему прикасаются.

Дракон под рёбрами сжался в тяжёлый, молчаливый комок уязвимости.

Дедушка Хальдор был против моей Академии. Точнее, сначала мысль ему понравилась. Но потом он сказал важную вещь. «Солдат хорошо сражается, когда ему есть кого защищать!». Тогда я подумал, почему на протяжении стольких поколений никто не создал подобное учебное заведение? Ведь это же способ создать идеального бойца?

И сейчас я понимаю, что дедушка видел куда больше, чем видел я, ослеплённый своей мечтой.

И что теперь с этим делать?

Я стоял в темноте кабинета, слушая, как за стеной ровно дышит она, и понимал: моя система дала трещину. И я больше не знал, как её склеить.