Глава 92

Сознание возвращалось медленно, мучительно.

Сначала пришла боль. Тупая, тяжелая, пульсирующая где-то в затылке, отдающаяся в висках глухим, монотонным стуком. Будто кто-то бил молотком по черепу изнутри.

Потом — качка. Размеренная. Ритмичная. Толчки передавались через спину, вибрировали в костях. Меня куда-то несли. Или везли? Нет, слишком неровно для колес. Скорее, тащили.

Я резко распахнула глаза.

Темнота. Абсолютная, густая, липкая. Она давила на веки, заполняла рот, забивалась в нос.

Дерево. Запах старой, прогнившей древесины, смешанный с затхлостью и пылью. Воздух был спертым, горячим, лишенным кислорода. Теснота сковывала движения. Плечи уперлись в стенки, колени поджаты к груди.

Сундук.

Сердце сорвалось в бешеный галоп, ударяясь о ребра так сильно, что перехватило дыхание. Паника, холодная и острая, хлынула в кровь. Я ударила ладонями по крышке над собой.

Раз. Глухой звук, поглощенный толщиной дерева.

Два. Пальцы онемели от удара.

Три.

— Выпустите меня! — крик вырвался хрипло, сорванным шепотом. Голос звучал чужим, ломающимся, истеричным. — Выпустите!

Снаружи послышались шаги. Тяжелые, уверенные. Потом знакомый голос. Слишком знакомый. Слишком страшный. Тот самый бархатный тембр, от которого до свадьбы мурашки бежали по коже предвкушением ласки, и который сейчас заставлял кровь похолодеть от ужаса.

— Дорогая, не надо кричать, — произнес Фландр почти ласково. С той самой интонацией, которой он успокаивал испуганных лошадей перед тем, как загнать их в стойло. — Ты только тратишь кислород. А его там мало.

Кровь застыла в жилах. Нет. Нет. Только не он. Не здесь. Не сейчас.

— Никто тебя искать не станет, — продолжил он, и я слышала улыбку в его голосе. — Официально ты с генералом Моравиа. Официально я, твой любящий муж, отказался от претензий и готовлю документы на развод, чтобы дать тебе свободу. Красивая история, правда? Столица до сих пор аплодирует моему благородству.

Он усмехнулся. Звук был тихим, но в замкнутом пространстве сундука он прозвучал как скрежет металла.

— Так что не трать силы попусту. Береги воздух.

Я замерла, прислушиваясь. Сердце билось так громко, что, казалось, он должен его слышать сквозь дерево.

Снаружи послышался грохот. Грубые голоса.

— Ставьте здесь. Аккуратно.

Тяжесть, давившая на мои плечи, исчезла. Сундук опустили на землю. Удар был жестким, выбившим остатки воздуха из легких. Я кашлянула, вдыхая пыль.

Потом раздался скрежет металла. Звук поворачиваемого ключа. Щелчок первого замка. Второй. Третий.

В крышке появилась тонкая, ослепительно яркая полоска света. Она резала глаза, как лезвие бритвы. Полоска становилась шире. Шире. Пока свет не хлынул внутрь потоком, заставляя меня зажмуриться.

Свежий воздух ворвался в меня вместе с судорожным вдохом. Холодный, пахнущий сырой землей и прелой листвой. Он обжег легкие, заставив меня судорожно вдохнуть.

— Как спалось, любовь моя?

Я открыла глаза, щурясь от яркости комнаты.

Фландр сидел на корточках возле раскрытого сундука. На нем был тот же безупречный камзол, ни единой складки, ни пятнышка грязи. В руках он лениво крутил связку ключей. Серебро поблескивало в лунном свете.

Он выглядел так, словно мы встретились на пикнике в саду. Словно все происходящее было милой семейной шуткой, недоразумением, которое вот-вот разрешится смехом.

Словно не он сломал мне жизнь. Не он оставил шрам на лице. Не он только что выкрал меня из-под носа у генерала Империи.

— Я же говорил тебе, что достану тебя, — тихо произнес Фландр.

Он улыбнулся. Той самой улыбкой. Идеальной, теплой, открытой. От которой раньше хотелось улыбнуться в ответ, раствориться в этом сиянии. А теперь от нее тошнило. Хотелось ударить, расцарапать ему лицо, впиться пальцами в его глаза.

— Нет таких стен, которые смогут тебя спрятать, Львина. Ни каменные стены Академии, ни мундиры, ни генералы.

Он протянул руку. Длинные, ухоженные пальцы коснулись моей щеки. Кожа была холодной.

Я резко дернулась, отшатываясь в глубину сундука, насколько позволяло пространство.

— Убери руку, — сквозь зубы процедила я.

— Зачем?

Он наклонил голову набок. Почти с детским любопытством. В его голубых глазах не было злобы. Было лишь спокойное, изучающее внимание коллекционера, рассматривающего редкий экземпляр.

— Дай полюбоваться своей работой.

Пальцы скользнули по шраму на моей щеке. Легкое, почти невесомое прикосновение. Но оно обожгло сильнее, чем раскаленное железо.

Я едва не зашипела от ненависти.

— Смотри-ка, — прошептал он. — Остался. Яркий. Настоящий.

Он улыбнулся шире, и в этой улыбке мелькнуло что-то самодовольное.

— А я боялся, что магия лекарей сотрет его. Боялся, что ты забудешь, кому принадлежишь.

— За что? — вопрос вырвался сам. Тихий. Хриплый. Сухой, как шелест мертвых листьев. — За что ты это сделал?

Фландр пожал плечами. Будто ответ был очевиден, как закон притяжения.

— Потому что ты моя.

Он произнес это спокойно. Без ярости. Без злобы. Как говорят о погоде. О мебели. О породистой лошади, которая пытается сбросить седока.

— Вредная. Упрямая. С характером. — Он наклонился ближе, и запах его духов — миндаля, табака и чего-то сладковато-гнилостного — ударил в нос. — Но моя. И точка.

Меня затрясло. Не от страха. От ярости. Настоящей, горячей, живой ярости, которая выжигала страх дотла.

Он схватил меня за запястье железной хваткой, которую я почувствовала даже под мягкой кожей перчатки, и буквально выдернул из сундука.

Ноги подкосились. Голова закружилась от перепада давления и недостатка воздуха. Мир поплыл, окрашиваясь в серые тона. Но я удержалась. Уперлась сапогами в пол. Не упала. Не доставлю ему такого удовольствия. Не стану жертвой, которую нужно поднимать.

— А это, — произнес Фландр, выпрямляясь и указывая рукой в сторону, — мой подарок.

Я подняла взгляд. И почувствовала, как внутри все холодеет, превращаясь в ледяную глыбу.

В нескольких шагах от нас, посреди комнаты стоял другой сундук.

Гораздо больше предыдущего. Из черного, полированного дерева, темного, как ночь. Его опоясывали широкие металлические полосы, покрытые рунами. Сотни рун. Они покрывали крышку сплошным, сложным узором, пульсируя слабым, болезненным фиолетовым свечением. Магия подавления. Магия изоляции.

— Красивый, правда? — Фландр улыбался, глядя на свое творение с восхищением художника. — Мастер потрудился на славу. Тебе нравится?

Он провел ладонью по крышке сундука. С любовью. Почти нежно. Поглаживая холодное дерево.

— Внутри нет окон. Нет звука. Только ты и твои мысли. И когда ты наконец поймешь, что сопротивление бессмысленно, когда ты будешь рада любому лучу света, любой крохе внимания…

Он повернулся ко мне. Его глаза были пустыми.

— Ты станешь именно такой женой, какую я всегда хотел. Послушной. Тихой. Благодарной.

Меня затошнило. Не от страха. От понимания.

Он не шутил. Не пугал. Не угрожал в порыве гнева.

Фландр действительно собирался это сделать. Он построил клетку, которая меня сломает.

— Не смотри на меня так, Львина, — Фландр вздохнул. Как человек, которого несправедливо обвиняют в жестоком обращении с любимым питомцем. — Ты сама довела меня до крайности.

Он развел руками, изображая беспомощность.

— Танцевать с другим мужчиной. С моим бывшим командиром. На глазах у всей столицы. Позволить ему прикасаться к тебе. Приличные жены так себя не ведут. Это… неуважение. Ко мне.

Я смотрела на него. На его красивое лицо, на его безупречную одежду, на его спокойные глаза.

И вдруг поняла страшную, окончательную вещь.

Он никогда не изменится.

Никогда.

Никакие слова. Никакие просьбы. Никакие слезы. Никакая логика.

Для него я не человек. Я — объект. Вещь, которая вышла из-под контроля. И он исправит эту поломку. Любыми средствами.

Он действительно считает себя правым. В его искаженной реальности он — жертва, а я — неблагодарная тварь, которую нужно воспитать.

И именно в этот момент что-то внутри меня умерло, перестав надеяться.

Надежда на жалость, на понимание, на то, что в нем осталось хоть капля человечности, на спасение извне, на то, что можно договориться, объяснить, убедить, — все это рассыпалось в прах.

Осталось только одно.

Сопротивление.

Глухое. Упрямое. Тотальное.

До последнего вдоха. До последней капли крови. До самой смерти, если понадобится.

Потому что больше не позволю ему уничтожать меня.

Никогда.

Я выпрямилась, чувствуя, как дрожь в ногах сменяется твердой, холодной решимостью. Я посмотрела ему прямо в глаза. И впервые за долгие месяцы не отвела взгляд.

— Попробуй, — тихо сказала я.

Несколько секунд он просто смотрел на меня, а потом улыбнулся снова. Но теперь эта улыбка была другой.