Глава 93

Я смотрела на его тонкие пальцы в перчатках. На темную, безупречно отглаженную ткань рукава. На то, как спокойно он поправлял золотую запонку, будто собирался не запирать меня в деревянном гробу, а ехать на светский прием, где ему подадут шампанское и попросят произнести тост.

Его движения были лишены суеты. В них не было ни злости, ни спешки. Только пугающая, выверенная уверенность человека, который давно перестал считать это преступлением. Для него это был просто порядок. Возвращение вещи на полку.

Потом мой взгляд сполз ниже.

К сундуку.

Крышка была распахнута, обнажая темную, ничем не освещенную пасть. По краям дерева тускло мерцали выгравированные знаки. Они не светились, не гудели. Они просто были. Холодные, вросшие в дерево, словно шрамы. От них внутри всё похолодело, сжалось в тугой ледяной комок. Я знала, что это за начертания. Их выжигают на клетках для пленных вражеских магов. Я помню лекцию об этом.

Они запирают всё: крик, магию, надежду.

Фландр проследил за моим взглядом и улыбнулся. Та самая, знакомая до тошноты улыбка. Мягкая. Прощающая.

— Нравится? — спросил он почти нежно. — Я учел прошлые ошибки. В этот раз ты не сможешь кричать. Точнее, сможешь, но никто тебя не услышит.

Комната качнулась. Пол под ногами вдруг стал вязким, неустойчивым. На секунду меня накрыло запахом затхлости, старой древесины и собственного кислого пота. Я снова была там. В темноте. В тесноте, где воздух заканчивается слишком быстро, а собственный пульс грохочет так громко, будто кто-то бьет кулаком по крышке изнутри. Легкие сжались, отказываясь вдыхать.

Нет!

Фландр сделал шаг. Сапоги не ступали, а скользили по ковру.

— Не надо так смотреть, любовь моя. — Его голос был бархатным, обволакивающим. — Ты ведь сама виновата. Я пытался быть мягким. Пытался быть разумным. Но ты снова заставляешь меня принимать неприятные меры.

Я почувствовала тошноту от слов «неприятные меры». Для каких-то семей «неприятные меры» — не купить очередную шляпку. Но в семье Соулкенов — это погребение живьем!

Я отступила на шаг. Спина почти сразу уперлась в острый край тяжелого стола. Отступать было некуда. В воздухе запахло морозом. Это кровь прилила к носу, превращая все в запах морозной крови.

— Ты больной, — сквозь зубы сказала я.

Голос прозвучал тише, чем хотелось. Сухой, сорванный, но он прозвучал.

Фландр замер. Улыбка не исчезла. Она просто застыла на лице, как маска из фарфора. А глаза стали пустыми. Голубыми, ясными, абсолютно мертвыми колодцами.

— Что ты сказала?

Раньше я бы замолчала. Раньше я бы сглотнула слова вместе со страхом, опустила ресницы, начала объяснять, просить, оправдываться, искать в его лице хоть искру того человека, которому меня однажды продали.

Но сейчас я смотрела на него и вдруг поняла страшную, простую вещь. Он никогда не остановится. Никогда. Не потому что не понимает. А потому что понимает всё слишком хорошо. Он знает, где у меня ломается дыхание. Знает, какой шепот заставляет меня трястись. Знает, что моя покорность — это не любовь, а выживание. И он будет эксплуатировать это до последнего вздоха.

— Ты больной, — громче повторила я. — И я больше не буду делать вид, что это любовь.

Он ударил меня.

Не размашисто. Не так, как мог бы. Скорее предупреждающе, как отчитывают непослушную собаку. Голова дернулась в сторону, в ушах взорвался звон. Во рту сразу появился густой вкус крови.

Фландр схватил меня за плечо. Пальцы врезались в кость, и он резко потащил к сундуку.

— Я устал от твоих выходок, Львина. Устал от твоих истерик. Устал от твоих попыток выставить меня чудовищем в глазах прислуги.

Я уперлась ногами в ковер. Подошвы скользнули, не находя опоры. Он дернул сильнее, суставы хрустнули.

— В сундук, — произнес он ледяным, ровным голосом. — Сейчас же.

Нет! Никогда!

Это слово вспыхнуло во мне не мольбой. Не мыслью. Приказом. Животным, древним, выжженным импульсом в спинном мозге.

Я увидела подсвечник у него за спиной. Тяжелый. Серебряный. На три свечи. Он стоял на низком столике у окна, и пламя дрожало от сквозняка, пробивающегося сквозь щели в рамах. Совсем рядом. Почти на расстоянии вытянутой руки.

Фландр толкнул меня к открытой крышке. Внутри чернела пустота. И эта пустота смотрела на меня, как пасть.

— Нет! — выдохнула я.

«Правило первое! Не дай взять себя в плен!» — пронесся в голове голос преподавателя.

Я дернулась всем телом. Не красиво. Не умело. Не так, как нас учили на полосе препятствий. Как зверь, который увидел решетку и решил биться о прутья зубами. Пальцы нащупали холодный металл подсвечника. Я схватила его обеими руками и рванула на себя.

«Правило второе. Любая вещь способна стать оружием!»

Свечи сорвались с гнезд. Одна упала на пол с глухим стуком. Другая покатилась по ковру, оставляя за собой тонкий, жадный огненный след. Третья погасла, ударившись о деревянную ножку.

Фландр успел повернуть голову. В его глазах мелькнуло удивление. Искреннее. Почти детское. Будто мебель внезапно решила укусить.

И этого мне хватило.

Я ударила его подсвечником. Не в лицо. В висок.

Удар вышел тяжелым, глухим. Металл встретился с костью с отвратительным, влажным звуком. Фландр пошатнулся, выпустил мое плечо, отступил на полшага.

Я ударила еще раз. Уже куда попало. В плечо, в скулу, в поднятую, блокирующую удар руку. Он отступил, ругнувшись сквозь зубы. На его безупречной, выбритой коже появилась кровь. Настоящая. Красная. Живая.

Он посмотрел на нее с таким изумлением, будто кровь не имела права течь из него. Будто я сломала не кость, а сам закон мироздания.

— Ты… — прошептал он.

«Правило третье. Для часовых. При нападении создайте как можно больше шума. Не дайте противнику напасть врасплох!»

Я не стала слушать. Развернулась и изо всей силы швырнула подсвечник в окно.

Стекло взорвалось звоном. Осколки брызнули наружу и внутрь, сверкая в огне, как ледяные птицы. В комнату ворвался холодный, сырой воздух. Пламя на ковре дрогнуло, поднялось выше, жадно вцепилось в ворс, поползло по сухой деревянной ножке стула.

Фландр бросился ко мне. Я успела сделать только шаг.

Его кулак ударил в лицо.

Мир вспыхнул белым. Резкая, ослепляющая вспышка, за которой последовала вязкая, ватная тишина. Я рухнула на пол, ударившись плечом о паркет. В ушах зазвенело, высоко и тонко. Перед глазами поплыли темные, пульсирующие круги.

Дышать.

Надо дышать.

Я попыталась отползти, но ладони скользнули по стеклу. Пальцы наткнулись на длинный, острый, кривой осколок.

Я сжала его в ладони. Боль прорезала кожу, жгучая, чистая, мгновенная.

Хорошо.

Боль означала, что я еще здесь. Что нервы работают. Что сердце бьется. И я не валяюсь без сознания на полу.

Я спрятала окровавленную руку под собой, прижала к бедру.

Фландр подошел медленно. Его лицо изменилось. Теперь на нем не было нежности. Не было светской улыбки. Не было красивой маски, за которой он прятался перед гостями и офицерами.

Только злость. Голая, злая, уродливая. Словно с кожи содрался верхний слой, обнажив гниль.

— Ты пожалеешь, — прошипел он, а потом его голос сорвался на истеричный крик. — Ты будешь умолять меня открыть этот сундук.

Кровь стекала по его виску.

— Слышишь? Умолять, — произнес он с такой ненавистью.

Он наклонился и схватил меня за волосы. Резко. Больно. Так, что кожа на голове словно оторвалась от черепа, потянув за собой мысли. Я вскрикнула. Звук вырвался сдавленный, животный.

Он потянул меня вверх.

— Вставай!

Я встала. Потому что он заставил. Потому что волосы горели болью, потому что колени подгибались, а кровь стекала по губе, оставляя соленые дорожки на подбородке.

Но правая рука была свободна. И в ней был осколок.

Фландр приблизил лицо к моему. От него пахло мятой, табаком и тем сладковато-гнилостным запахом, который всегда появлялся перед тем, как закрывались двери спальни.

— Ты моя, — прошептал он. — Всегда была моей. И я сломаю тебя, слышишь? Сломаю! Ты станешь такой, какой я хочу тебя видеть!

И тогда я ударила.

Не думала. Не целилась. Просто вонзила осколок туда, куда смогла. В живот.

Стекло вошло тяжело, с влажным, неправильным звуком, будто рвало плотную ткань. Фландр замер. Его пальцы разжались в моих волосах. Он посмотрел вниз. На мою руку. На осколок. На темное пятно, которое быстро расползалось по его светлому жилету, пропитывая ткань.

— Львина… — произнес он странным, почти обиженным голосом. Будто я нарушила правила игры. Будто я не имела права защищаться.

Я выдернула осколок. Он застонал и отступил, хватаясь за рану. Я бросилась к окну.

Огонь уже полз по ковру. Дым щипал глаза, въедался в горло. Где-то трещала ткань. Внизу кричали люди, но я не разбирала слов.

Второй этаж.

Слишком высоко.

Нет. Не слишком.

Учебный тренажер. Это просто полоса препятствий. Просто задача.

Я вцепилась руками в раму. Стекло впилось в ладони, смешивая кровь с дождем. Холодный воздух ударил в лицо, вырвал слезы из глаз, заставил легкие работать. Внизу был козырек. Узкий. Темный. Скользкий от дождя и мха.

— Стоять! — взревел Фландр за спиной.

Я прыгнула.

На миг я снова была не в горящем доме, не в поместье, не в аду, который он построил для меня. Я была на плацу в Академии. Вокруг рвались магические снаряды. Земля дрожала под подошвами. В уши бил голос инструктора, хриплый, требовательный, не оставляющий места для жалости:

«Не думать! Двигаться! Упал — перекат! Оглушило — ползи! Живой солдат не лежит!»

Я ударилась о козырек боком. Воздух вышибло из груди. Мир снова погас на долю секунды. Потом я покатилась, сгруппировалась. Край козырька исчез под плечом. Я попыталась зацепиться, но пальцы соскользнули по мокрому дереву.

Падение вниз было коротким. Удар о землю оказался тяжелым, выбивающим остатки дыхания.

Грязь. Камни. Мокрая, холодная трава.

Я лежала на боку и не могла вдохнуть. В груди что-то хрипело, кололо. Голова гудела так, словно внутри били в чугунный колокол. Ноги не держали. Руки дрожали, пальцы не разгибались от вцепившегося осадка.

Встать.

Это тренировка. Просто тренировка.

Не думать. Двигаться.

Я перевернулась на живот. Подтянула колено. Почти упала снова, но ухватилась за мокрый, колючий куст. Вытащила себя. Встала. Сделала шаг. Потом еще один.

Дом за спиной кричал голосами. В разбитом окне плясал огонь, отбрасывая на мокрую землю длинные, дерганые тени.

Я шла. Нет. Пыталась идти. Каждый шаг отдавался болью в ребрах, в плече, в разбитых коленях. Кровь стекала по ладони, капала на траву. Но я шла. Я больше не была в сундуке. Я больше не была в его руках. Я почти выбралась.

— Львина!

От этого голоса тело само сжалось, втянуло голову в плечи. Я обернулась.

Фландр вылетел из дома, зажимая рукой живот. Его волосы растрепались, камзол был испачкан кровью, лицо перекошено от боли, но глаза… Глаза были страшнее всего. В них больше не было расчета. Не было игры.

Он уже не скрывался. Он бежал ко мне, как раненый зверь, который хочет унести врага с собой на тот свет.

Я попыталась ускориться. Ноги не послушались, подкосились, ватные от адреналина и потери крови.

Он настиг меня через несколько шагов. Пальцы вцепились в волосы. Я вскрикнула, когда он рванул меня назад. Земля ушла из-под ног, и я упала на колени, в грязь, в ледяную воду.

— Думала, убежишь? — прохрипел он, наклоняясь надо мной. Слюна попала мне на щеку. — Думала, я позволю?

Первый удар пришелся по плечу. Второй — по рукам, которыми я закрыла голову. Я свернулась, прикрывая лицо локтями, втянула шею. Не плакать. Не просить. Не звать. Просто закрыться. Просто выжить. Пережить еще один удар. Еще один. Еще один. Считать. Ждать, пока устанет.

— Моя! — хрипел он. — Моя! Моя! Запомни, дрянь! Ты — моя!

А потом его вдруг не стало.