Глава 94

Фландра просто вырвало из моего поля зрения.

Будто невидимый таран врезался ему в грудь.

Я услышала тяжелый шлепок тела о мокрый дерн, сдавленный, некрасивый стон, потом — тишина.

Не абсолютная.

Где-то трещало пламя, жадно лижущее сухую ткань балкона. Лошади в конюшне били копытами, фыркали от дыма. Офицерские команды рубили пространство, короткие, четкие, как удары по наковальне. Но в радиусе двух шагов от меня воцарилась мертвая, звенящая тишина.

Я подняла голову. Медленно.

Шея ныла, виски пульсировали в такт сердцу, отбивающему неровный, рваный ритм.

Анкей стоял надо мной. Черный плащ распахнулся, открывая алый мундир, испачканный брызгами грязи и темными разводами, похожими на запекшуюся кровь. Трость с тяжелой драконьей головой уперлась в землю, словно якорь, державший его на месте.

За спиной — офицеры. Бледные, с обнаженными клинками, дыханием, сбившимся с уставного ритма. А в нескольких шагах, в луже, корчился Фландр. Пытался опереться на локоть, но рука подломилась, пальцы бессильно скользнули по камню. Над ним стояли двое. В черных масках и плащах.

Моравиа даже не взглянул в его сторону. Его серые глаза были прикованы ко мне. И в них больше не было льда. Не было той отполированной брони, за которой он прятался с утра в кабинете. Он смотрел так, будто вокруг нас не было ни пожара, ни людей, ни дождя. Только я. Дышащая. Живая. Сломанная.

— Львина, — выдохнул он. Голос сорвался, потерял металлическую оболочку, стал глухим, превратившись в почти шепот.

Я попыталась ответить. Губы дрогнули, но вместо слов вырвался лишь сиплый, рваный вдох. Легкие горели, горло саднило от дыма и крика.

Анкей опустился на одно колено. Не упал. Не рухнул. Опустился медленно, контролируя каждое движение, будто боялся, что резкий вздох ветра оттолкнет меня обратно в кошмар.

Его рука коснулась моего плеча, просто легла. Тепло сквозь мокрую ткань мундира, тяжелое, реальное, земное. Я вздрогнула всем телом, мышцы сжались в привычную пружину готовности к удару. Он замер мгновенно. Убрал давление, оставив лишь вес ладони, как извинение за собственную тень.

— Это я, — тихо сказал он. — Я здесь. Я нашел тебя…

От этих слов меня затрясло сильнее, чем от холода или боли. От того, что можно было наконец разжать челюсти. Перестать считать секунды до следующего удара. Выдохнуть.

Анкей снял плащ. Тяжелая шерсть накрыла меня, отрезая от сырого воздуха.

Потом его руки скользнули под спину и колени. Бережно. Так, будто я была сделана из тончайшего стекла, а не из костей и мяса. Я почти не почувствовала подъема. Только то, как его мундир прижался к моей щеке, твердый, но теплый. Он прижал меня к груди, чтобы спрятать от огня, от взглядов, от прошлого.

Его ладонь легла мне на затылок. Пальцы осторожно, почти неумело, провели по волосам, туда, где кожа все еще горела от чужой хватки. Он гладил меня. Сначала неловко, замирая на каждом движении, будто разучился касаться живого существа. Потом снова. Ровно. Настойчиво. Словно пытался стереть с моей кожи чужие отпечатки.

Я чувствовала, как напряжена его челюсть, как часто, но глубоко дышит он, втягивая воздух так, будто каждый вдох давался ему с трудом. В нем не было торжества спасителя. Была тяжесть вины, которую он не мог сбросить даже с плеч генерала.

— Прости меня, — произнес он глухо. Слово упало в тишину. — За утро. За тон. Я просто… я просто не поверил себе, когда почувствовал, что ты…

Он шумно вздохнул.

— Что ты нужна мне…

Я застыла у него на руках. В этом голосе была только боль. Тихая, старая, человеческая. Я могла бы сказать, что не надо. Что сейчас не время. Что вокруг люди, огонь, кровь. Но промолчала. Потому что он должен был это сказать. А я — услышать. Чтобы трещина, которая шла по моей душе с момента, как он вернул меня Фландру, наконец затянулась.

В грязи застонали. Фландр пытался подняться, пальцы скребли мокрую землю, оставляя борозды.

— Вы… — прохрипел он, голос сорвался на визг, теряя лоск. — Вы не имеете права…

Моравиа поднял голову. И все мягкое исчезло. Не из рук — они продолжали держать меня, укрывая от дождя, прижимая к теплому мундиру. Но лицо… Лицо стало страшным. Очень спокойным. Очень холодным. Как у палача перед казнью.

— Арестовать, — произнес он, отдавая приказ.

Офицеры шагнули вперед. Сапоги хлюпнули по грязи. Фландр попытался отползти, оставляя за собой темный след.

— Не смейте! — выкрикнул он, хватаясь за воздух. — Вы все ответите! Король заступится! Я разрушу ваши жизни! Никто не смеет арестовывать родственника королевы!

Генерал медленно повернул голову. Трость указала на крыльцо.

— Есть свидетели.

Горничные жались к стене, закрывая рты платками. Лакеи не отрывали глаз от лужи. Кучер стоял белый как полотно, пальцы впились в поводья, костяшки выступили сквозь кожу.

— Им есть что сказать под присягой, — тихо добавил Моравиа. — А мои офицеры видели собственными глазами. Их слово весит больше ваших титулов. Как вы думаете, господин Соулкен, что королю важнее? Вы или армия? Подумайте над этим. Сомневаюсь, что он захочет портить со мной отношения из-за вашей скромной персоны.

Фландр рассмеялся. Хрипло, с надрывом.

— Суд меня оправдает. Бумаги, связи, милость короны… Закон на моей стороне.

Моравиа посмотрел на него сверху вниз. В этом взгляде не было ненависти. Только приговор. Тяжелый, окончательный, как печать на смертном листе.

— Это смотря какой суд. Гражданский суд, может, и оправдает, но…

Фландр замер. Смех застрял в горле, превратившись в судорожный хрип.

Моравиа сделал шаг, не разжимая рук.

— Ты забыл одну вещь, Фландр. Ты военный.

— Бывший! — выплюнул Фландр. — Теперь я граф! Я — гражданское лицо!

— Ошибаешься. Сегодня утром я был у короля. И он подписал закон о том, что я имею право затребовать в приказном порядке бывших военных в резерв. Для улучшения боевой мощи Империи. Король о тебе в этот момент даже не подумал. Так вот. Я внес тебя в резерв. Своей рукой. Решение командира. Ты теперь — резервист. И подчиняешься военному трибуналу. Одна фамилия, одна подпись, но смотри, как изменилась ситуация?

Дождь усилился. Капли барабанили по мундиру, по лицам, по грязи. Где-то за спиной плескались ведра, сбивая пламя.

— А военный трибунал, — продолжил Моравиа, и голос стал тише, но от этого каждый слог врезался в воздух, как гвоздь в гроб, — это мой суд. Я разрешу представителю короны присутствовать. Пусть слушает. Твоим слугам есть что сказать. Моим офицерам — тоже. А твой сообщник в Академии уже дал показания. Лейтенант Варен арестован. Он все рассказал. Про сундук. Про деньги, которые получил от тебя.

Слова упали между ними, как лезвие гильотины. Фландр дернулся, но офицеры уже перехватили его руки. Тонкий нож с рукоятью из змеиной кости брякнул о камни.

Запястье заломили. Фландр взвыл. Но в этом крике не было власти. Только жалкий, животный страх человека, который понял, что сеть сплелась вокруг него самого.

— Львина! — закричал он, изворачиваясь в захвате, глядя на меня расширенными, молящими глазами. — Скажи им! Это недоразумение! Ты же знаешь, я люблю тебя! Я хотел как лучше! Я просто… я просто не умею иначе!

Я смотрела на него с рук Моравиа. На человека, который когда-то казался мне моим проклятием. На того, чье имя я в ужасе шептала в темноте, сжимая одеяло. А теперь он лежал в грязи, с кровью на камзоле, удерживаемый двумя офицерами, и пытался втянуть меня в свою игру. Снова. Пытался заставить меня оправдать его. Снова стать соучастницей.

— Я изменюсь! — закричал Фландр. — Я больше и пальцем тебя не трону… Ты научишь меня любить… Я обещаю, что все изменится… Только ты сможешь мне помочь…

Нет.

Я больше не спасала чудовищ. Не оправдывала их. Не верила в исцеление любовью.

Я вдохнула. Воздух дался трудно, с хрипом, обжигая легкие дымом и дождем, но я сказала:

— Я дам показания против тебя. Я расскажу всю правду. И даже покажу ее. Она у меня на лице написана. Ты сам ее вырезал. И кучер — свидетель.

Притихший кучер кивнул, опустив глаза.

Фландр замолчал. Весь мир замер. Даже дождь, казалось, притих.

Анкей чуть крепче прижал меня к себе. Я не смотрела на него, но почувствовала, как его ладонь снова осторожно коснулась моих волос. Один раз. Почти незаметно. Но я почувствовала. Как обещание.

Он понес меня прочь от горящего дома к черной карете. Офицеры расступались, образуя живой коридор. Слуги опускали глаза.

Дождь смывал кровь с моих пальцев, но не мог смыть того, что уже произошло. Я выжила. Не потому что меня спасли.

Я сама ударила. Сама разбила окно. Прыгнула. Выбралась. Я не зря пришла в Академию. Она не сделала меня чудовищем. Она выковала стержень. Тот самый, который не дал сломаться в сундуке, не дал замолчать на балу, не дал снова стать тенью. Она научила меня не падать. А когда падаешь — вставать. Снова. И снова. Как это делает солдат.

Голоса тех, кто не прошел в Магическую Академию, звучали в памяти как призрачный гул. Но сейчас они казались вехами. Они вели меня сюда. В грязь, в боль, в дождь. Туда, где я должна была быть. Где поняла, что сила — это не отсутствие страха. Это способность действовать, даже когда страх парализует.

И когда генерал нес меня сквозь ливень, прижимая к груди так осторожно, будто держал не израненную женщину, а нечто бесконечно ценное, я впервые подумала, что я больше не принадлежу страху.

Я не принадлежала Фландру.

Я не принадлежала прошлому.

Впервые в жизни я принадлежала себе.