Глава 17

— Уходи… — шепчу и отворачиваюсь.

Сил спорить нет. Надежды на то, что он послушает — тоже. Никто и никогда не принимает мои желания, просьбы, слёзы в расчёт. Всем плевать. Я — классическая безвольная жертва. Делайте со мной что угодно, я буду лишь глотать слёзы, а, в конце концов, просто смирюсь с любой несправедливостью.

— Хорошо.

Замираю. Сердце тоже на миг останавливается. Что означает это “хорошо”? Он согласен помочь или бросить меня в лесу?

— Вернёмся к тропе между мирами. Я не стану тебя неволить. Попробую провести ритуал.

Оборачиваюсь резко и встречаюсь с янтарным взглядом, полным решимости.

— Правда? Но ты же сказал, что проход откроется только в следующее полнолуние… — почему-то первая реакция вовсе не радость, а растерянность. Или даже разочарование.

— Это так. Но можно попросить богов сделать исключение. Если они смилостивятся, то пропустят тебя, — Ратибор запускает руку в густые волосы и откидывая их от лица. Вид у него задумчивый.

— Ты мне поможешь? А как же золото? — бормочу и прикусываю язык. Почему я так глупо себя веду? Ещё и отговаривать вздумала. Нужно ловить его на слове и тащить к порталу, пока не передумал. И уж точно не напоминать про деньги, которых он лишится.

Ратибор ухмыляется и качает головой.

— Оно мне ни к чему. Одинокому стражу, живущему в лесу, от золота нет никакого прока.

— Зачем же ты тогда потребовал его у Яробора? — бормочу сбитая с толка.

— Чтобы проверить крепость его намерений. Чем больше воин готов отдать за тебя, тем выше будет ценить. Тем сильнее будет его преданность.

— Ясно… — тяну, ощущая, как на душе становится теплее.

Всё-таки он не похож на мою мать. Её не разжалобить слезами, не переубедить. Да и продать меня она хотела исключительно ради своей выгоды, в отличие от Ратибора.

— Собирайся. Полетим. Ни к чему время терять.

— Полетим? — переспрашиваю испуганно. — Что значит полетим?

Меньше всего мне хочется летать, сидя на гигантской птице без всякой страховки и вообще каких-либо мер безопасности. Если свалюсь — костей не соберу. Да и высоты боюсь. Нет, полёты точно не лучшая идея!

— Я понесу тебя. Медлить нельзя. Каждое мгновение рядом с тобой — яд. Быть может, боги призвали тебя в этот мир с целью проверить мою волю. Если так, то пусть уж заберут обратно. Воля моя на исходе.

— Но… — бормочу, отступая.

Вот только Ратибор не собирается слушать. Он подпрыгивает, мгновенно перевоплощаясь. А пока я ошарашенно хлопаю ресницами, подлетает ко мне, обхватывает за талию сильными лапами и взмывает ввысь.

Вскрикиваю и замолкаю, чувствуя, как из лёгких выбивает весь воздух. От ужаса, что земля исчезла из-под ног, не могу ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Сердце делает оглушительный кульбит и застревает где-то в горле, мешая кричать. Мир внизу стремительно сжимается: огромная поляна, на которой я только что стояла, превращается в крошечное изумрудное пятнышко, окружённое тёмным морем леса.

Набрав высоту, сокол устремляется вперёд. Ветер бесцеремонно хлещет в лицо, выбивая слёзы, и я зажмуриваюсь, чувствуя, как мелкая, неуправляемая дрожь проходит по всему телу.

Если я упаду, превращусь с лепёшку, в мокрое место.

Перед глазами плывёт. Земля с высоты кажется лоскутным одеялом из массивов деревьев и извилистых лент ручьёв. Мои ноги беспомощно болтаются в пустоте, и от зрелища далеко внизу, в животе сворачивается тугой узел, а все мышцы парализует.

Но сквозь этот ледяной ужас пробивается странное осознание: когти не впиваются в кожу. Великанские лапы держат меня крепко, но удивительно осторожно, словно боятся раздавить. Эта неожиданная забота пугает не меньше, чем высота, вступая в спор с инстинктами, кричащими о неминуемой гибели.

Чувствую каждое движение мощных крыльев над собой — тяжёлые, ритмичные взмахи, от которых содрогается воздух. Дрожащими пальцами я вцепляюсь в массивные лапы птицы, чувствую неожиданное тепло и сухую чешую. С большим трудом выравниваю дыхание.

Вскоре лоскутное одеяло исчезает. Лес внизу сливается в сплошной ковер из тёмной хвои. Кажется, он совсем близко, только руку протяни, вот только свист ветра в ушах напоминает о том, как высоко мы забрались.

Замираю, вжав голову в плечи, боясь даже шелохнуться. Но внезапно ритм крыльев меняется: взмахи становятся реже и тяжелее. Понимаю, что мы идём на снижение.

Сердце, и без того работавшее на пределе, совершает ещё один сумасшедший толчок, когда деревья начинают стремительно приближаться. Но сокол не бросает меня. Напротив, он прижимает моё тело к себе чуть плотнее, гася скорость, и плавно влетает в просвет между кронами.

Мы оказываемся на поляне, но совсем не похожей на ту, что недавно покинули. В самом центре высится исполинский дуб. Ствол дерева настолько широк, что его не обхватили бы и несколько человек, а узловатые корни уходят в землю, словно корявые лапы дракона. Кора дуба не серая или коричневая, а почти серебристая, и по ней, переплетаясь с естественными трещинами, бегут странные выпуклые знаки. Они кажутся живыми: в сумраке густого леса от них исходит едва уловимое, призрачное мерцание.

Сокол аккуратно разжимает лапы всего в паре ладоней от мягкого мха, опуская меня.

Ноги, ставшие ватными, подкашиваются, и я оседаю на землю, не в силах подняться. Дрожь всё ещё сотрясает тело, а перед глазами пляшут чёрные точки. Но страх полёта внезапно вытесняется чем-то новым, непривычным, торжественным. Каждой клеточкой тела я ощущаю давящее, потустороннее безмолвие этого места.