Глава 28

Добрава идёт впереди — высокая, прямая, как палка. Связка тяжёлых железных ключей на её поясе глухо звякает в такт шагам. Этот звук отдаёт у меня в ушах похоронным набатом.

Сожаление, горькое, безысходное сожаление заливает грудь холодной волной. Что же я наделала? Зачем сбежала в тот день из дома? Зачем поехала через лес? Зачем вышла из машины? Нужно было сдать назад, включить дворники или просто ехать дальше с чёртовой вороной на стекле, хотя бы до тех пор, пока не выехала к ближайшей заправке или на оживлённую трассу.

Не стоило верить Ратибору. И уж тем более спать с ним! Какая же я дура! Ведь если бы не поддалась чувствам, если бы сдержалась, то сейчас не было бы так больно.

Каждый шаг даётся с трудом. Но я иду. Дальше от него. Того, кто сам, своими руками, толкнул меня в объятия Яробора и ушёл, даже не взглянув на прощание.

Всхлипываю, зажмуриваюсь, стремясь скрыть слёзы. Но они, предатели, всё равно текут по щекам.

Добрава оборачивается на одно мгновение и качает головой.

— Что уж теперь слёзы лить, девонька? Не горюй, перемелется — мука будет. Авось ещё и счастье узнаешь. Муж-то ведь завидный. В достатке да сытости заживёшь. На золоте есть будешь, на пуховых перинах спать.

Опускаю голову, закрываю лицо руками, тяжёлый вздох распирает грудь. Нет, я вовсе не хочу показать, как мне плохо или изображать страдалицу. Я просто не могу его сдержать. Так больно. Так страшно. А ещё — противно. Меня выворачивает от одной только мысли, что придётся спать с мужчиной. С другим мужчиной, не с Ратибором.

— Ну, повздыхай, коли легче от этого станет. А как придёт молодец, так ты его приветь, не упрямься. Он всё равно своё получит, а тебе легче.

Качаю головой. Разве ей объяснишь? Что она понимает?

Добрава увлекает меня дальше. Дом Яробора большой и совсем не похож на пустое и необжитое жилище Ратибора. Здесь чисто, пахнет воском и свежей стружкой.

Как механическая кукла топаю по длинным переходам. Стены из толстых дубовых брёвен гладко вытесаны, без единой зазубрины, и покрыты искусной резьбой. Из темноты на меня смотрят резные птицы с женскими лицами, переплетённые хвостами чудовища и скалящиеся волки.

В их застывших взглядах мне чудится то же издевательство, что и в последнем взгляде моего возлюбленного. Равнодушие, холод, злорадство. Они будто шепчут: “глупая, глупая Лиля, дурочка, поддавшаяся на уловки и подарившая своё сердце предателю”.

На стенах горят факелы в бронзовых зажимах, дым от них поднимается к высоким потолкам. Под ногами лежат пушистые медвежьи шкуры. Мои ноги тонут в меху, и от этого трудно идти.

Добрава толкает тяжёлую дубовую дверь, окованную железом.

— Сюда, девица, — бросает она, вновь обернувшись. — Отселе твоя половина. На мужскую часть терема без зова хозяина — ни ногой.

Пожимаю плечами. Я и не собираюсь соваться к Яробору. Да что толку? Он ведь сам явится, и спрашивать не станет.

— Ну как, успокоилась? Хороша светлица?

Не отвечаю, без каких-либо эмоций вхожу в комнату. Она встречает меня тишиной и запахом сушёных трав. Здесь светлее, чем в коридоре: узкие слюдяные окна пропускают блёклый свет, окрашивая комнату в мертвенно-серые тона.

У стены стоит огромная постель под лоскутным одеялом, с горой пуховых подушек, рядом — тяжёлый кованый сундук. Должно быть, для приданого, которого у меня нет. У окна — прялка, настолько чужеродный предмет для девушки из моего мира, что первым делом подхожу к ней.

— Всё готово для жены славного воина. Чтобы не скучать, рукодельничай. Хочешь, пряди, хочешь — шей да вышивай, — заметив моё любопытство, подаёт голос Добрава.

— Я не умею, — признаюсь как есть.

— Дело-то нехитрое. Научишься, — раздаётся в ответ. — Да ты не вздыхай, не вздыхай! Погляди, какие меха, какие ткани! Всё для тебя одной приготовлено!

Женщина откидывает крышку сундука и принимается доставать пушистые звериные шкурки и отрезы тканей.

Эх, знала бы она, что мне нет дела до шелков и парчи. Сейчас вся эта комната выглядит как склеп, убранный мехами.

Подхожу к окну и прижимаюсь лбом к холодной слюде. Закрываю глаза. Не позволяю себе плакать, хотя отлично понимаю, что отсюда мне уже не вырваться.

— В купальне воду для тебя согреют. Поди, помыться желаешь с дороги? — раздаётся за спиной голос Добравы.

— Да, спасибо… — бормочу в ответ.

Помыться и правда не помешает. Смыть с себя запах предателя, стереть его прикосновения, его лживые поцелуи!

— Сейчас всё сделаем. И одёжу свежую приготовим, косы заплетём. Будешь у нас красавица, всем на загляденье! — улыбается Добрава и выходит из комнаты.