Глава 29

Наступил вечер, а я и не заметила. Время идёт, а я всё ещё жива. Так странно. Думала, эта боль раздавит, расплющит, как жука под сапогом. А нет. Не раздавила. Всё ещё живу.

Чистая, в новом платье, с туго заплетёнными волосами сижу на резной лавке у окна и бездумно смотрю в пустоту.

Слёз больше нет. Внутри всё пересохло. И не удивительно, сколько я их пролила сегодня? Столько же, сколько за всю предыдущую жизнь, наверное.

За весь день я не съела ни крошки. Горло стянуто будто удавкой, и я не смогла проглотить ни кусочка. Хотя Добрава и пыталась меня накормить днём, а вечером Яробор заставлял есть, когда меня привели в его горницу на ужин.

Злился. Зыркал недовольно чёрными глазами, сжимал свои полные губы, хмурил брови. Придёт – накажет, должно быть. Не думаю, что спустит непослушание. Он не такой. Злой, своенравный, самовлюблённый. Я уверена — моя жизнь с ним превратится в ад.

Приходит Добрава, чтобы помочь раздеться. Я уже знаю, что она в этом доме ключница, кто-то вроде экономики, главная над слугами. Добрава могла прислать мне горничную, но не стала, сама пришла, чтобы проследить, угодить своему хозяину.

— Да не дрожи ты, девонька! Чего колотишься? Поласковее с ним будь, и он тебя не обидит. А будешь ершиться, и до беды недолго.

Сжимаю губы, делаю глубокий вдох, подавляя поступающую дурноту. От одной мысли, что меня коснётся Яробор, становится плохо. Я не вынесу, просто не вынесу! Умру на месте.

Платье снимать категорически отказываюсь. Ни на какие уговоры не поддаюсь. Пусть не думают, что я добровольно упаду в объятия Яробора. Этого не будет. Я просто не смогу себя пересилить.

— Давай платье снимем, рубашку шёлковую наденем. Жалко вышивку. Разорвёт ведь, — продолжает уговаривать меня ключница.

Мотаю головой. Пусть рвёт, мне всё равно.

Вжимаюсь спиной в стену, обхватываю себя руками, опускаю голову.

Поохав и повздыхав, Добрава всё же оставляет меня в покое и уходит восвояси. А я остаюсь ждать воина, дрожа от нервного напряжения.

За окном темнеет. Но в углу комнаты тлеет масляный светильник, разгоняя тьму. Фитиль его коптит, иногда потрескивая. Пляшущие тени ползут по бревенчатым стенам, оживляя деревянных чудовищ, вырезанных рукой искусного мастера. Они окружают меня. Готовятся схватить.

Каждый шорох за дверью заставляет сердце подпрыгивать к горлу. Огромный терем дышит. Скрипят половицы где-то внизу. Гудит ветер в печной трубе. Или это не ветер? Может, это шаги? Его шаги.

Яробор. Одно имя бьёт под дых. Тошнота становится ощутимой. Как же это мерзко! Почему это всё происходит со мной?

Сильнее вжимаюсь спиной в дубовую стену. Дерево холодное, но это не приносит облегчения, моя кожа горит как в лихорадке. Руки дрожат, в висках тарабанит пульс.

Ткань праздничного платья кажется колючей и жёсткой. Вышивка врезается в кожу. «Разорвёт ведь...» — звенят в ушах слова Добравы.

Пусть рвёт. Пусть делает что хочет, я не могу ему помешать.

Взгляд мечется по комнате. Огромная постель в углу пугает меня больше всего. Она похожа на жертвенный алтарь. Душные пуховые перины, тяжёлые покрывала. Что Яробор будет делать на них со мной? Как я переживу это? Как смогу позволить?

Весь этот терем полон чужих запахов и звуков. Чужая жизнью, в которую меня швырнули, как побитую собаку. Будущее здесь видится мне бесконечной, липкой чернотой. Без просвета. Без надежды. Каждый день в этом доме будет медленным умиранием. А может, и быстрым. Кто знает, как со мной обойдётся чёрный сокол.

В коридоре раздаётся тяжёлый стук кованых сапог. Шаги. Уверенные. Хозяйские. Они приближаются к моей двери.

Сердце пропускает удар, а затем пускается вскачь. Ловлю ртом воздух, но лёгкие словно забиты сухими опилками. Хватаюсь пальцами за ворот платья, тяну его, но кислорода от этого больше не становится.

Шаги затихают прямо у порога. Засов на двери начинает медленно, скрежеща, подниматься.

Дверь подаётся назад с тяжёлым, стонущим скрипом. В проёме вырастает его силуэт. Огромный, заслоняющий собой весь свет из коридора. Яробор. Он пришёл.

Сейчас накажет меня за то, в чём я не виновата. За то, что отдалась Ратибору, лишила своего нового хозяина удовольствия стать первым.

Настороженно замираю, впиваюсь взглядом в резко очерченное лицо.

Не понимаю… от Яробора не веет злобой. Напротив, в его осанке, в мягком движении плеч угадывается хищная, сытая расслабленность. Он не собирается нападать или наказывать. Он пришёл забрать свою законную добычу, и как будто его всё устраивает. Или это только видимость?

Наши взгляды сталкиваются. Мой — затравленный, полный слепого ужаса и отвращения. Его — горящий, торжествующий. В полумраке светлицы глаза Яробора блестят, как у волка, который долго выслеживал добычу и, наконец, схватил и прижал к земле. На губах играет едва заметная, довольная усмешка. Он рад. Он счастлив так, как может быть счастлив завоеватель.

Яробор делает шаг внутрь комнаты и мягко прикрывает за собой дверь. Щелчок засова звучит для меня как выстрел. Перевожу дыхание через силу, чувствуя, как внутри всё скручивается от ледяной паники.

Я ждала наказания, ждала ярости, но эта искренняя, собственническая радость пугает меня во сто крат сильнее.

Сокол неторопливо снимает тяжёлый плащ, расшитый золотой нитью, бросает его на сундук. Его взгляд ни на секунду не отрывается от моего лица. Он упивается моим страхом.

Вспоминаю, как тогда в лесу он пытался схватить и унести… как меня защитил тот, кому я доверилась. Тот, кто сегодня просто отдал меня, как ненужную вещь.

И Яробор не забыл. Вижу по его торжествующей улыбке. Он ждал. И теперь желанный подарок судьбы сам упал ему в руки.

— Я пришёл, Леля, — его голос низкий, рокочущий, вибрирует в груди. Он делает ещё один шаг ко мне, сокращая расстояние. — Всё-таки боги не зря направили меня к тебе в тот день. Напрасно я тогда уступил. Но теперь ты моя. Навсегда моя.

Он не понял? Неужели ничего не понял про меня и Ратибора? Должно быть, так. Иначе бы рвал и метал, в этом сомнений нет.