Глава 26

У неё задрожали руки. Она попыталась спрятать их под стол, но я заметил. Я заметил и хотел, чтобы она поняла: я не дам ей мягкости, не дам спасения, не дам ей даже иллюзии надежды. — Почему ты так говоришь со мной? — её голос дрожал, как тонкая струна, которая вот-вот порвётся, но она пыталась быть сильной, пыталась удержаться. — Неужели я для тебя просто инструмент? Игрушка, которую можно отправить на унижение и смерть? Моё сердце сжалось. Её слова были, словно удар в живот, резкий и сильный, но я не мог позволить ей видеть этого. Я сжал кулаки так, что ногти врезались в кожу, оставляя красные полукруги. Я должен был сохранить контроль. Должен был быть холодным. — Да, инструмент, — резко ответил я. Я намеренно сделал свой голос ещё жёстче, ещё холоднее, будто рубил каждое слово, как топором. — И ты будешь делать то, что я скажу. Ты пойдёшь к Асморону, ты заставишь его говорить, а потом ты вернёшься. Тебе это ясно? Она смотрела на меня, её глаза блестели от злости и разочарования, как если бы я только что раздавил её надежды, как хрупкий стеклянный шар. Она была готова взорваться. Я видел это в её глазах, слышал в её дыхании. Она хотела накричать на меня, ударить, сделать что угодно, чтобы заставить меня отступить, но она знала, что это бесполезно. Она знала, что я был непреклонен. И это убивало её. — Поняла, — тихо ответила она, её голос был холодным, как лёд, но я видел, как дрожат её губы, как они едва удерживают те слова, которые она хотела бы мне сказать. — Я сделаю это. Я почувствовал, как что-то внутри меня сломалось. Как если бы сердце треснуло, как замёрзший под давлением лёд. Но я не мог позволить себе показать это. Она должна была думать, что я чудовище. Она должна была ненавидеть меня. Потому что это был единственный способ спасти её. Или себя? Я встал, резко, почти с вызовом. — Запомни, Лана, — сказал я, и моё лицо было каменным, словно из мрамора. — Если ты этого не сделаешь то тебя в любом случае ждет смерть. Её взгляд стал твёрже, и она посмотрела на меня, словно пыталась увидеть, что скрывается за моей маской. Но я не дал ей этого шанса. Я отвернулся от её боли, от её разочарования, от той части меня, которая вдруг захотела упасть перед ней на колени и попросить прощения. Откуда это? Почему я, блядь, это ощущаю. Какого гребаного хрена? Но я был слишком далеко от этого. Слишком глубоко погряз в собственной тьме, чтобы позволить себе такое. Она должна была думать, что я чудовище. Потому что тогда ей было бы легче сделать то, что я попросил. Когда она ушла, я остался в комнате один. Тишина давила на виски, заставляя череп трещать. Я сидел, не двигаясь, и смотрел в ту сторону, где только что стояла она. Я хотел увидеть её спину, удаляющуюся вдаль, чтобы понять, что всё это было правильным. Что это сработает. Но вместо этого чувствовал только боль. Почему это так сложно? Почему всё должно было оборачиваться против меня? Я должен был быть хладнокровным, жестоким, расчётливым. Но её взгляд, полный ненависти и разочарования, всё ещё жёг меня изнутри. Чёрт побери, я хотел убить Асморона и забрать её, не думая о последствиях. Забыть Нейла Мортифера. Забрать ее и сбежать…Но не смог бы. На мне чип. И едва я нарушу договор – меня просто разорвет на ошметки. Хер там я боялся смерти. Нет. Но я…я вдруг начал бояться того, что будет с ней когда меня не станет. Но это было невозможно. Я не мог позволить себе быть слабым. Слабость убивает. И в этот момент, когда я видел её взгляд, полный тихого отчаяния, я понимал, что уже мёртв. Мои мысли разрывались на куски. Словно два зверя внутри меня рвали друг друга, не давая мне спокойно дышать. Я хотел, чтобы она была в безопасности. Но мне нужно было, чтобы она выполнила это задание. И ради этого я готов был пожертвовать ею. Или, по крайней мере, сделать вид, что готов. Но это не значит, что я был готов её потерять. И если Асморон причинит ей хоть малейший вред, я разорву его на куски.*** ЛанаЯ вышла из комнаты, и холодный воздух окутал меня, словно я только что покинула темницу. Сердце билось так, что, казалось, вот-вот разорвётся. Я пыталась дышать глубже, но всё, что ощущала, — это боль. Боль от его слов, от его холодного голоса, от его жёсткости. "Инструмент." Он назвал меня инструментом. Я знала, что он может быть жестоким, знала, что он может быть хладнокровным, но никогда не думала, что он увидит во мне всего лишь средство. Как это больно. Как это разрывает сердце. Я посмотрела на свои дрожащие руки и сжала их в кулаки, чтобы остановить дрожь. "Я не слабая." Если он хочет, чтобы я была инструментом, я буду им. Если он не видит во мне человека, значит, я стану тем, кем он хочет меня видеть. Но я не сломаюсь. Я докажу ему, что он ошибается. Мои мысли крутились, как вихрь, разрываясь на осколки, разлетаясь в разные стороны, пока не осталась одна — жгучая, как пламя. "Инструмент." Он сказал это так спокойно, как будто речь шла о каком-то тупом клинке, который можно вышвырнуть и забыть о нём. Он даже не посмотрел мне в глаза, когда произнёс это. Как будто я уже стала частью какой-то механики, чужой сложной игры, которую он контролирует. Но почему тогда это так больно? Почему от этих слов всё внутри меня сжалось, словно кто-то схватил меня за горло и не отпускает? Я пыталась понять, что он чувствует. Искала хоть малейший признак того, что его слова — это лишь маска, что внутри он всё ещё тот, кого я помню. Но его глаза были холодны и пусты, как бездна. Они не говорили мне ничего. Как будто он уже похоронил все наши чувства под этим ледяным покровом. Зачем он это делает? "Зачем я ему?" — эта мысль вспыхнула внезапно, как горячий нож, пронзающий моё сознание. Если я для него ничего не значу, зачем всё это? Зачем посылать меня к Асморону, зачем делать вид, что всё под контролем, когда каждый его жест кричит о противоположном? Я не знаю. И это пугает меня больше всего. Я должна быть сильной. Он хочет видеть во мне оружие? Хорошо. Я буду этим оружием. Я стану тем, кто принесёт ему победу, если это то, что нужно. Но не думай, Вахид, что это не разрушит меня. Я сдержала слёзы, которые пытались прорваться наружу, и заставила себя улыбнуться. Даже если это будет последний раз, когда я увижу его, я сделаю то, что нужно. "Но ты пожалеешь об этом, Вахид," — подумала я, чувствуя, как горечь наполняет моё сердце. — "Ты сам сказал, что я инструмент. Тогда пусть я стану тем, кто спасёт тебя, даже если тебе этого не нужно." Я стояла перед зеркалом в тускло освещённой комнате, и моя собственная бледность была единственным светлым пятном в этом чёртовом мраке. Свет отражался от моего серебристого платья, как лунный луч на поверхности воды, тонкий и хрупкий, готовый раствориться в тени. Платье обтягивало моё тело, словно вторая кожа, мерцая, будто было соткано из осколков хрусталя, тонких, как лёд, который вот-вот треснет и распадётся на миллионы кристаллов. Я знала, что должна выглядеть идеально. Не для себя — для него. Для проклятого демона. Но как можно обмануть существо, которое видит каждую твою слабость, ощущает каждый твой страх, словно питаясь ими? Как можно соблазнить того, кто знает, что это ложь, и наслаждается этим? Мои руки дрожали, когда я пыталась уложить волосы. Каждый локон отказывался подчиняться, как если бы даже мои пальцы знали, что это неправильно, что я не должна идти к этому демону, что я не должна быть его игрушкой. Я пыталась выпрямить их, заставить лежать идеально, но они скользили и путались, и это вызывало чувство беспомощности, которое подступало к горлу, как тёмная вода. Я почувствовала, как холод проникает внутрь меня, змеёй скользит вдоль позвоночника, и этот холод был не от платья, не от атмосферы комнаты. Он был от самого осознания того, что я собираюсь сделать, того, что мне придётся делать. Зачем я это делаю? Потому что Вахид велел мне. Он даже не просил. Он приказывал, словно я была одной из тех марионеток, которые можно бросить на сцену, и они будут плясать по щелчку пальцев. Его приказ был чётким, резким, как удар плетью, который разорвал моё сердце на части. Он отправил меня к Асморону, словно жертву, словно кусок мяса, чтобы я соблазнила демона и выведала его планы. И сделал это с такой холодной отрешённостью, с которой кто-то бросает монету в чашу бедняка, даже не глядя, попала ли она туда. Как будто я — ничто. Как будто я действительно просто инструмент.