Глава 3. Вера. Знакомство с доктором
— Из всех самых закрытых нарядов ты умудрилась выбрать самый-самый закрытый! — возмущается Женя, когда я выхожу в фойе отеля, так и не решившись облачиться в фиолетовое платье. — В номинации на самый скромный монашеский наряд ты бы выиграла Гран-при. И зачем я только вчера время тратил?
— А что? Разве это совсем плохо? Анна Витальевна одобрила, — смущенно оправдываюсь я, обхватывая плечи руками. На мой взгляд, брючный костюм серо-голубого цвета с белой рубашкой вполне подходит для деловой встречи. Но для Жени это вряд ли станет аргументом, поэтому подбираю другие слова: — Думай, что хочешь, но даже богатый больной человек хочет спрятать свое тело.
— Не о чем тут спорить, поехали уже, — бормочет он беззлобно, подхватывая меня под руку. Из лифта выходит расфуфыренный Костя, болтая на пальце ключи от машины.
— Хай, ребятки. Сегодня поведу я. Войцех загулял.
— Готова? Волнуешься сильно? — беспокоится Женя, пока мы едем до «Возрождения». — Бледная такая.
— Нормально всё. Не развалюсь.
— Ладно. Не трогаю тебя тогда.
На самом деле я далека от спокойствия, но пытаюсь выстроить мысленно цепочку предстоящих событий. Вот только всё происходит совсем иначе.
Подъехав к трехэтажному малопримечательному зданию желтоватого цвета, мы даже названия не видим — подходу к клинике мешает опоясывающий здание кованый забор с острыми пиками и воротами на пульте управления. Назначенное время минут через десять, поэтому резонно предположить, что нас ожидают. Но когда Женя нажимает кнопку звонка, раздается только гулкое эхо, словно звук идет в никуда. Это странно. У каждого помещения есть своя аура. По крайней мере, мне так кажется. Когда в нем находятся люди, то это чувствуется. Приходишь в магазин и понимаешь, к примеру, что он закрыт на обед или на ремонт. Так вот здесь меня охватывает аура пустоты здания. Но как это возможно? Под моими потусторонними ощущениями нет никакой основы, поэтому я не спешу ими делиться с парнями. Пусть применят логику и здравый смысл, присущие мужчинам. Я зачастую предпочитаю постоять в сторонке и не мешать событиям. Авось всё само собой рассосется. Что примечательно, так часто и происходит.
Срабатывает и сейчас. Безрезультатно отзвонив минут десять, начинаем обходить здание по кругу, вдоль забора. С одной стороны, испытываю облегчение, что прием пока отменяется. С другой, это напоминает ситуацию, когда долго и муторно готовишься к сложному экзамену, а оценка ставится «автоматом». Вроде и радуешься, но мандраж и безмерная усталость остаются. Боюсь, что не смогу еще раз настроиться на нужный лад, поэтому про себя шепчу: «Пусть что-то случится, и мы не попадем внутрь».
У заднего фасада здания обнаруживаем бригаду рабочих, занимающихся уборкой разбитых стекол и монтажом новых. Несколько окон первого этажа выбито, на земле валяются осколки, что приводит всю нашу троицу в недоумение.
— Эй, мужики, что тут произошло? — подзывает рабочих Женя, но, когда они подходят, не удается ничего выяснить, так как польским мы совершенно не владеем, и вроде есть похожие и понятные слова, а в итоге только «пше» да «прше» слышим.
— Профессор Вежбицки, — подаю я голос. — Где его можно найти? Позвонить? — знаками показываю, как прикладываю к уху трубку.
В ответ стекольщики только пожимают плечами. И это понятно. Откуда они знают, кто здесь главный врач. Растерянно осматриваемся по сторонам, решая, что делать. И тут замечаем, что к нам торопливо подходит невысокий крепко сбитый мужчина, полностью лысый и в круглых очках. Типичный врач, на нем даже зеленый халат надет.
— Прошу, пани, — говорит он подобострастно и улыбается, открывая ряд ровных белоснежных зубов. Скорее всего, вставных. Мне почему-то не нравится его фальшивая улыбка. — Я профессор Вежбицки, Томаш. Извините за опоздание.
Продолжая извиняться, он проводит нас через служебный вход в пустое помещение клиники, рассказывая о том, что буквально накануне ночью воры проникли в здание, разбили стекла, похитили оборудование. Пришлось эвакуировать персонал. И если бы мы приехали раньше, то застали бы пожарных, полицию и прочие службы.
— Сейчас уже всё спокойно, — успокаивает он нас на почти чистом русском, галантно провожая в свой кабинет по пустому коридору. Ничего примечательного я не замечаю. Больница как больница. Стерильно, слегка пахнет медикаментами. В оформлении преобладает бело-зелено-коричневая гамма. Даже присутствуют огромные пальмы, как и у нас, неизменные спутники медицинских учреждений. Кабинет профессора тоже не поражает чем-то необычным. Он роскошный, обставлен со вкусом, но безликий.
Усадив меня на белый кожаный диван, профессор обращается к Жене и Косте:
— Мы можем остаться с пациенткой наедине?
Когда парни уходят, найдя просьбу приемлемой, Вежбицки садится напротив меня на стул, обтянутый белой кожей, но не берет никаких папок. Руки его пусты, и он складывает их в замок.
— Пани Злата, видел сканы вашей карты. Рад, что вы к нам обратились.
— Я тоже, — киваю я, стараясь не расплываться в улыбке. Вообще-то это не составляет труда, как как присутствие этого стареющего доктора держит меня в напряжении. Есть в нем что-то хитрое, оценивающий взгляд бегает по всему телу, по лицу, но не с мужским пристрастием, а словно пытаясь найти изъян и уничтожить его. Взгляд Вежбицки похож на лазерный луч, и нет никакой возможности довериться такому человеку, а ведь доктор должен располагать к себе. А этот похож на хитрого лиса.
— Должен сказать, что хотел бы видеть вас раньше. Затянули вы с приездом. Но, как говорит ваша русская пословица: лучше поздно, чем никогда.
Это звучит зловеще, или я слишком драматизирую?
— Вы так хорошо говорите по-русски, — перевожу я тему. — Были в России?
— Работал несколько лет. Русский и польский похожи.
— Не сказала бы. Мы пытались выяснить у стекольщиков, что случилось, но ничего не поняли.
— Будем надеяться, что спустя пару дней вы станете лучше понимать наш персонал. Сделаем так: можем прямо сейчас поехать в «Возрождение», только в отель за вещами заедем.
— А мы разве не в «Возрождении»?
— Нет, пани Злата, это наша приемная. Вы же понимаете, секретность обязывает. — Профессор приторно улыбается, глаза лукаво поблескивают. Он похож на маленького ребенка, которому не терпится разболтать секрет. — Вы слышали о замке Ксёнж?
— Простите, но нет.
— О, это старейший замок Польши, с древней богатой историей. Кто им только ни владел, кто только ни обустраивал, а уж разрушить хотелось многим. Вам обязательно нужно о нем узнать.
— И для чего?
— Слышали, как говорят: хочешь что-то спрятать, спрячь это на видном месте? В Ксёнже толпы туристов почти каждый день, ежегодно приезжают лошадники на аукцион — в замке несколько отличных конюшен. Но комнат в нем столько, что реставрировать можно годами. Поэтому никто не был против, что наш медицинский центр оккупировал несколько, а вернее, западное крыло, а также подземные галереи. Когда будете читать о Ксёнже, очень удивитесь, откуда они там взялись. Там планировал размещаться сам Адольф Гитлер. Под землей собирались прятать промышленные предприятия. Но Гитлер, как известно, своего не добился, ну а мы приобрели его наследие.
— Это очень интересно и немного странно, — не удерживаюсь я от откровенной реакции. — Больница вместо промышленных заводов нацистов… Но разве замок не принадлежит государству?
— Принадлежит. Но если ты в родстве с последней владелицей, то можешь претендовать на несколько помещений.
— Это вы? — удивленно спрашиваю я.
— Да, пани Злата. Не буду утомлять вас подробностями генеалогического древа, а предлагаю отправляться в путь.
— Вот так сразу? Но я хотела подумать, изучить документы, пообщаться…
— По дороге прекрасно и пообщаемся. А ваши мужчины пока изучат договора медицинского обслуживания.
Профессор так уверен в моем согласии и настойчив, что я даже не знаю, стоит ли спорить. Пытаюсь рассуждать, как неизлечимо больная Злата, приехавшая с надеждой на спасение. Наверняка она тотчас бы уцепилась за этот последний шанс и отправилась бы с Вежбицки на лечение, но, естественно, в сопровождении мужа и брата.
Других вариантов не нахожу, поэтому приходится согласиться.
Честно говоря, не испытывай я интуитивную подозрительность к Вежбицки, он бы мне понравился своей самоуверенностью, целеустремленностью, быстротой реакции, галантностью. Много ли найдется врачей, готовых бегать вокруг больницы в поисках пациента, а потом лично отвозить их в больницу? Или всё решают деньги?
События развиваются слишком быстро. После идиллического отдыха в отеле мы вдруг попадаем в лапы незнакомого профессора, вынужденные довериться ему и ехать всё дальше от Вроцлава, а уж Россия, кажется, и вовсе не существует. Самое странное во всем этом, что я начинаю привыкать к новой жизни, совершенно не скучая по будням в Питере. Что же я буду делать, когда вернусь обратно? Наверное, умру от тоски. Но только после бабушки. С ужасом осознаю, что только она и составляет смысл моего существования, ради нее держусь. Вот только проблема в том, что у бабушки прогрессирующий Альцгеймер, и она меня зачастую не узнает. Несколько раз пыталась звонить ей в дом престарелых, но отвечала медсестра, что значит, бабушка снова не в себе. Куда уходит человек, когда его личность постепенно уничтожает это страшное заболевание? Порой я спрашиваю себя, почему мне так не везет. Мать, отец, бабушка, а остальные родственники по неясным мне причинам с нами отношения не поддерживают. Непостижимым образом осталась одна на белом свете.
— Как вы себя чувствуете, пани Злата? — спрашивает внимательный профессор, видимо, заметив, как мысли причиняют мне боль, и я чуть не плачу от жалости к себе.
— Немного болит голова.
— Скоро уже приедем. Сейчас приоткрою окно. Чувствуете, какой свежий воздух? Это уже территория Ксёнжа — скалы и древние леса, которые его окружают. Вы всё это обязательно увидите.
Леса темнеют по бокам от гладкой дороги, а впереди виднеется парковая зона, в сторону которой и от нее двигаются туристические автобусы. Но мы сворачиваем направо и пробираемся по окружной лесной дороге. Сплошная конспирация. Иногда раздается трель мобильного телефона, и Вежбицки разговаривает с невидимым собеседником — резко, отрывисто, как командир с рядовым. И хоть профессор обещал, что начну понимать польский, ничего подобного не происходит. Мне уже любопытно посмотреть на старинный замок. Честно сказать, завораживает перспектива провести там какое-то время. Однако мне крайне необходимо обговорить с Женей и Костей резкое изменение планов. И у нас случается такой разговор, когда автомобиль, тихо шурша колесами об опавшую хвою, останавливается возле контрольно-пропускного пункта и ворот, а Вежбицки выходит поболтать с охранниками.
— Что будем делать? — громким шепотом спрашиваю я, оборачиваясь на заднее сиденье и тараща глаза на невольных пленников автомобиля.
— Пробежался глазами по договорам, — докладывает Костя, — но ничего не нашел про таинственный препарат.
— Как так?
— Да тут всякая бурда про диспансеризацию, анализы, плазмофорез… бла-бла-бла…
— Так плазмофорез — это переливание крови. Очищение организма. Настоящая процедура, — объясняю я. — Из крови извлекают плазму и клеточные составляющие — эритроциты, тромбоциты, лейкоциты, а потом очищенная кровь возвращается в тело, а плазма удаляется. Но это бессмысленно. Плазмофорез особого эффекта не дает, хоть и достаточно часто используется. Ищи информацию об особом препарате, уникальном.
— Да нет тут этого! Просто диспансеризация, обследование. Про лечение ни слова.
— Бред какой-то, — удивляется Женя. — Секретность на секретности и секретностью погоняет. У них комар носа не подточит, это ясно.
— Но не ясно, что делать. А если меня изолируют в кабинете и будут брать анализы?
— А ты не давай разрешения, не подписывай ничего. Скажи, что просто осмотреться хочешь. Понятно? — Смотрю на Костю и удивляюсь, как в нем вдруг проявилась серьезность. Но слушаюсь его беспрекословно. Не зря он на юридическом учится. Да это и ежу понятно, что насильно меня лечить не будут.
— Хорошо. Но вы только рядом держитесь.
— Это без вопросов.