Глава 22

(Лана) Замок готовится к войне. Я слышу это в каждом звуке — в лязге оружия, в топоте ног по каменным коридорам, в приглушенных голосах слуг, которые шепчутся по углам. Воздух пропитан напряжением, страхом и предвкушением крови. Даже стены словно дышат тревогой, впитывая в себя ожидание битвы. Я стою у окна детской, прижимая к груди нашего сына, и дрожь пробегает по моим венам — тонкая, как паутина, но жгучая, как кислота. Малыш спит, не подозревая, что завтра его мир может рухнуть. Его маленькие пальчики сжимают мою рубашку, и от этого прикосновения сердце сжимается так сильно, что перехватывает дыхание, мурашки льдинками рассыпаются вдоль позвоночника. Мой мальчик. Мой маленький волчонок. Ради него я готова на все. Даже на то, чтобы сражаться без полной силы, с заблокированными способностями, которые когда-то делали меня настоящей волчицей. Нейл. Император деусов. Даже его имя вызывает во мне дрожь ярости и беспомощности. Он запечатал мою сущность, превратил из хищницы в... что? В слабое подобие себя прежней? Но он ошибается, если думает, что это сломило меня. Волчица живет не только в силе когтей и клыков. Она живет в сердце, в инстинктах, в неукротимой воле защищать свою семью. — Мия, — тихий голос заставляет меня обернуться. Вахид стоит в дверях, и мое сердце замирает от одного взгляда на него — замирает, а потом бьется так часто, что кровь превращается в огонь в венах. Мой муж, мой император, мой зверь. На нем боевые доспехи — черная кожа с серебряными заклепками, плащ темный, как ночь. Но дело не в одежде. Дело в том, что исходит от него. Смерть. Он несет смерть, как другие несут цветы. Она окутывает его, словно аура, делает движения плавными и опасными. В его зеленых глазах больше нет тепла, которое он дарил мне по ночам. Только ледяной огонь мести. И от этого взгляда по моей коже бегут мурашки — острые, как иголки, болезненные, как предчувствие потери. — Ты готов? — спрашиваю я, хотя ответ читается в каждой линии его тела. — Да, — его голос хриплый, словно пропущенный через осколки стекла. — Азиза получит то, что заслуживает. Он подходит ближе, и я чувствую исходящее от него тепло. Живое, человеческое тепло, которое так контрастирует с той холодной решимостью в его глазах. Вахид протягивает руки, и я передаю ему сына. — Папа воюет за тебя, малыш, — шепчет он, прижимая ребенка к груди. — За тебя и за бабушку. Сердце разрывается. Я вижу, как под маской безжалостного императора прячется мужчина, который потерял мать и боится потерять семью. Мой Вахид. Мой волк. Моя любовь и моя боль. — Вахид, — тихо зову я, подходя ближе. — Я буду рядом. Он поднимает на меня взгляд, и на мгновение маска спадает. В его глазах я вижу не императора, не зверя — просто мужчину, который любит меня сильнее жизни. И это почти убивает меня — эта нежность среди подготовки к бойне. Слезы жгут глаза, как осколки разбитого стекла, но я сдерживаю их. — Лана, — шепчет он, и мое имя звучит как молитва, как последнее желание умирающего. — Я не могу тебя потерять. Не могу потерять вас. От его слов что-то рвется внутри — тонко, болезненно, как струна под слишком сильным натяжением. — Не потеряешь, — обещаю я, кладя руку ему на щеку, чувствуя, как дрожат мои пальцы. — Мы сильнее их. Даже если мои способности заблокированы, я все равно твоя волчица. Я все равно буду сражаться. Он прижимается щекой к моей ладони, и я чувствую, как по его лицу пробегает дрожь. Такая едва заметная, что никто другой не заметил бы. Но я — его жена. Я чувствую каждое биение его сердца, каждый вздох. — Знаешь, что меня больше всего бесит? — говорит он вдруг, и голос становится жестче. — Не то, что Азиза убила мать. Не то, что она хочет трон. А то, что она смеет думать, будто может причинить вам вред. В его словах столько яда, что воздух в комнате словно густеет. Я понимаю — он не просто хочет отомстить. Он хочет уничтожить. Стереть с лица земли всех, кто посмел угрожать нам. — Вахид, — начинаю я, но он перебивает. — Нет, Мия. Нет оправданий. Нет пощады. — Он передает мне сына и поворачивается к окну. — Они выбрали войну. Получат войну. Я смотрю на его спину, на напряженные плечи, на руки, сжатые в кулаки, и понимаю — мой муж балансирует на грани. Между человеком и зверем. Между правителем и убийцей. И я единственная, кто может удержать его от падения в бездну. — Тогда я буду рядом, — повторяю я. — Чтобы напоминать тебе, кто ты есть. Он оборачивается, смотрит на меня долго, пристально. Потом подходит и берет мое лицо в ладони. — Ты знаешь, кто я есть, Лана? — спрашивает он тихо. — Я зверь. Убийца. Тот, кто будет резать врагов, пока они не перестанут дышать. — Ты мой муж, — отвечаю я просто. — И отец нашего сына. Это главное. Что-то в его глазах меняется. Смягчается. На мгновение возвращается тот Вахид, которого знаю только я — нежный, ранимый, способный на безграничную любовь. — Как ты это делаешь? — шепчет он. — Как ты видишь во мне человека, когда я сам его не вижу? — Потому что люблю тебя, — говорю я, и слова идут из самой глубины сердца. — Всего. И человека, и зверя. И императора, и мужа. Ты весь мой, Вахид. Со всеми твоими тенями и светом. Он целует меня. Медленно, нежно, словно боится, что это последний раз. Я отвечаю на поцелуй, вкладывая в него всю любовь, всю веру, всю надежду — и чувствую, как слезы все-таки прорываются, соленые капли стекают по щекам, мешаются с поцелуем. Вкус слез и любви — горький и сладкий одновременно. Когда мы отстраняемся, дрожь пробегает по всему моему телу — от кончиков пальцев до самого сердца, оставляя за собой пустоту и жжение одновременно. Тяжелые, размеренные. Я узнаю эту поступь — Асморон. — Зверь, — его голос звучит из-за двери. — Пора. Вахид кивает, но не двигается с места. Просто смотрит на меня и сына, словно пытается запомнить этот момент. — Иди, — говорю я тихо. — Они ждут. — Лана... — Я знаю, — перебиваю его. — Я тоже тебя люблю. Он улыбается — едва заметно, но я ловлю эту улыбку и прячу в сердце. Потом поворачивается и идет к двери. — Вахид, — окликаю я его. Он останавливается. — Вернись ко мне, — прошу я. — Вернись к нам. — Вернусь, — обещает он. — Живым и победителем. Дверь закрывается за ним, и я остаюсь одна с сыном. Тишина обрушивается на меня, как лавина, погребая под собой последние остатки спокойствия. Малыш проснулся и смотрит на меня большими глазами — такими же зелеными, как у отца. В этих глазах я вижу будущее, которое может не наступить, и сердце сжимается так сильно, что становится трудно дышать. — Папа пошел сражаться, — шепчу я ему, голос дрожит, как осенний лист на ветру. — За нас. За нашу семью. Ребенок улыбается, не понимая слов, но чувствуя интонацию, и эта невинная улыбка разбивает мое сердце на тысячу осколков. Я прижимаю его крепче к груди и подхожу к окну, чувствуя, как холодные мурашки ползут по спине. Внизу, во дворе, собираются воины. Немного — Азиза превосходит нас числом. Но в наших людях есть то, чего нет у врага. Вера. Вера в своего императора, в правоту своего дела. Вахид выходит во двор, и воины приветствуют его рычанием. Звук поднимается к небу, эхом отражается от стен замка. Это не человеческий крик. Это вой стаи, готовой защищать свою территорию. Мой муж поднимает руку, и тишина опускается мгновенно. — Воины! — его голос гремит над двором. — Сегодня мы сражаемся не за землю! Не за золото! Мы сражаемся за честь! За память нашей архбаа! За будущее наших детей! Новый рык, еще громче прежнего. — Азиза думает, что может прийти в наш дом и диктовать свои условия! Она ошибается! Сегодня она узнает, что значит поднять руку на семью Черных Волков! Воины воют, стучат оружием о щиты. Звук оглушительный, первобытный. Звук войны. Я смотрю на своего мужа и чувствую прилив гордости — такой сильный, что дыхание перехватывает, а в глазах стоят слезы, как битое стекло под солнцем. Вот он, мой император. Мой король. Тот, за кого я готова умереть. И в то же время страх холодным когтем скребет по сердцу, оставляя кровавые борозды. Что, если он не вернется? Что, если я больше никогда не увижу его улыбки, не услышу его голоса? Мурашки острыми иглами бегут по рукам, по спине, напоминая о хрупкости счастья. — Нет, — шепчу я себе, голос срывается. — Он вернется. Должен вернуться. Но даже заблокированные инстинкты волчицы чуют опасность. Что-то не так. Что-то приближается. Что-то, что изменит все. Дрожь пробегает по венам, как предчувствие беды. Я прижимаю сына крепче и шепчу древние слова — молитву, которую помню еще с тех времен, когда была человеком: — Защити их, боги. Защити мою семью. Ветер стучит в окна, как будто сама судьба отвечает на мою молитву. (Лана) Замок опустел. Все воины ушли с Вахидом, остались только слуги и несколько стражников. Я хожу по коридорам с сыном на руках и слушаю тишину. Она давит, словно перед грозой. В большом зале меня ждет знакомая фигура. У камина сидит Морт - наш союзник, который уже несколько дней помогает защищать замок. Высокий, статный, с благородной осанкой. Волосы черные с серебром на висках, лицо красивое, но усталое после боев с людьми Азизы. Но есть в нем что-то еще. Что-то, что заставляет мурашки бежать по коже даже в тепле камина. Красота его мрачная, готическая — как у падшего ангела, который помнит рай, но навеки обречен на ад. Когда он поднимается при моем появлении, движения его плавные, как у хищника, но в них есть и что-то потустороннее. Смерть окутывает его, как второе дыхание. И я понимаю Марианну. Боже, как же я ее понимаю. За таким мужчиной действительно можно пойти на смерть — не потому что он этого требует, а потому что рядом с ним невозможно представить жизнь. Он притягивает, как бездна притягивает того, кто заглянул в нее слишком глубоко. — Лана, — говорит он, и даже мое имя в его устах звучит по-другому — как заклинание, как призыв из иного мира. Голос низкий, но в нем звучит не только уважение. В нем есть что-то гипнотическое, завораживающее. — Как малыш? Я инстинктивно сильнее прижимаю сына к груди, чувствуя, как по венам разливается странная дрожь — не страх, но что-то более сложное. Восхищение, смешанное с трепетом. — Спит плохо, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Чувствует напряжение. Морт кивает понимающе, и я вижу, как в его белых глазах мелькает что-то почти человеческое. Но это только делает его еще более притягательным и опасным одновременно. Морт кивает понимающе. За эти дни я привыкла к его присутствию. Сначала было странно видеть рядом главу Нейтралитета, но он оказался... человечнее, чем я ожидала. Особенно когда говорил о Марианне, моей двоюродной сестре. — Вахид ушел? — спрашивает он. — Да. С основными силами. — Я подхожу ближе к огню. — Ты останешься здесь? Защищать замок? — Конечно, — отвечает Морт просто. — Семья Марианны — моя семья. А значит, и ты, и твой сын под моей защитой. Эти слова согревают лучше огня. Знать, что рядом есть кто-то такой сильный, как Морт... это облегчение. — Есть новости с поля боя? — спрашиваю я, усаживаясь в кресло напротив, чувствуя, как дрожат мои руки. Морт хмурится, и мое сердце пропускает удар, замирает, а потом бьется так отчаянно, что кровь звенит в ушах. — Азиза получила подкрепление. Остатки культа Курда. Маги, которые сумели выжить после его исчезновения. Слова падают, как камни в тихую воду, расходятся кругами ужаса по моему сознанию. Во рту пересыхает, мурашки ледяными иголками впиваются в кожу. — Много их? — Достаточно, чтобы усложнить задачу твоему мужу, — отвечает он честно, и каждое слово как удар кнута. — Но Вахид сильный. И у него правое дело. Я киваю, стараясь не показывать страх, но чувствую, как слезы подступают к глазам — горячие, жгучие, как расплавленное стекло. Морт слишком проницателен. — Страх — не слабость, Лана, — говорит он, голос становится глубже, философичнее. — Страх — это цена любви. Мы боимся потерять только то, что дорого нашему сердцу. Его слова проникают в душу, как теплый бальзам, но дрожь в венах не прекращается. — Он вернется, Лана, — говорит он еще мягче, и в его голосе звучит древняя мудрость. — Смерть не берет тех, кто еще не выполнил свое предназначение. А предназначение Вахида — любить тебя и защищать вашего сына. — Откуда ты знаешь? — шепчу я, чувствуя, как слезы все-таки прорываются, стекают по щекам горячими ручейками. — Потому что я видел смерть в глазах многих людей, — отвечает Морт, его белые глаза становятся задумчивыми, далекими. — Но в глазах твоего мужа я вижу только жизнь. Яростную, неукротимую жизнь, которая не сдастся, пока есть за что бороться. Его слова окутывают меня, как теплое одеяло, но тревога все равно скребет когтями по сердцу. — А если я его потеряю? — голос срывается, превращается в всхлип. — Я не смогу... не смогу жить без него. Морт наклоняется вперед, его взгляд становится пронзительным. — Любовь не умирает со смертью тела, Лана. Она живет в детях, в воспоминаниях, в каждом вдохе, который мы делаем ради тех, кто нас любил. Но сегодня не тот день, чтобы говорить о смерти. Сегодня день, чтобы верить в жизнь. Мир качается у меня под ногами. Курд. Даже мертвый, он продолжает разрушать нашу жизнь. Мы сидим в тишине, слушая потрескивание огня. Малыш засыпает у меня на руках, его дыхание становится ровным и спокойным, и это единственное, что удерживает меня от полного погружения в панику. Дрожь медленно отступает, оставляя после себя странное онемение. — Морт, — говорю я тихо, голос все еще дрожит. — Спасибо. За все. За то, что помогаешь нам. Он смотрит на меня, и в его белых глазах мелькает что-то теплое — как далекий огонек в зимней ночи. — Не за что. Ты семья, Лана. Через Марианну, но все равно семья. А семью мы защищаем. — Он делает паузу, голос становится почти шепотом. — Семья — это единственное, что остается, когда весь мир рушится. Единственная правда в мире лжи. — Марианна счастлива с тобой? Вопрос вырывается сам собой, и я вижу, как лицо Морта меняется — не смягчается, а становится еще более задумчивым, мрачным. — Марианна не счастлива со мной, — говорит он тихо, и в его голосе звучит древняя печаль. — Невозможно быть счастливой со смертью. Но она сделала свой выбор и шагнула в эту смерть. — Его белые глаза встречаются с моими. — Как и ты сделала свой выбор и заглянула в пасть чудовищу. Слова пронзают меня, как ледяные клинки. Дрожь пробегает по позвоночнику — он говорит о Вахиде. О моем звере. О том, кого я полюбила, зная, что он может меня уничтожить. — Но любовь... — начинаю я, голос дрожит. — Любовь не всегда приносит счастье, Лана, — перебивает Морт, голос становится еще глубже, и от этого глубокого баритона мурашки бегут по коже. — Иногда любовь — это выбор страдать рядом с тем, кого не можешь не любить. Выбор гореть в огне чужой души, зная, что этот огонь тебя сожрет. Он делает шаг ближе, и я чувствую исходящий от него холод — не физический, а метафизический. Холод вечности, холод смерти, которая ходит среди живых. И одновременно — такое притяжение, что дыхание перехватывает. Я смотрю на него и понимаю: вот он, мужчина-роковой, мужчина-судьба. За ним хочется идти в бездну, потому что даже гибель рядом с ним кажется прекраснее жизни с кем-то другим. — Любовь делает нас лучше, — соглашаюсь я, чувствуя, как дрожь в венах постепенно утихает. — Да. И сильнее. — Морт встает, движения его плавные, как у большой кошки. — Помни об этом, когда страх будет пытаться съесть тебя изнутри. Твоя любовь к Вахиду — это не твоя слабость. Это его броня. — Мне нужно проверить оборону. Ты будешь здесь? — Да. Буду ждать Вахида. Он кивает и направляется к выходу. У двери останавливается. — Лана. — Его голос становится торжественным, почти ритуальным. — Война — это не только столкновение мечей. Это столкновение воль. И твоя воля, твоя любовь к нему сильнее любого оружия. Слова проникают в самую глубину души, оставляя там тепло и покой. Дрожь в руках прекращается, сердце успокаивается. И я верю ему. Потому что Морт не дает пустых обещаний. Потому что в его глазах я вижу не только силу, но и мудрость веков.