Глава 24

(Вахид) Победа.Я превращаюсь в человека на ходу, бегу к замку так быстро, что легкие горят расплавленным металлом, а сердце стучит, как молот по наковальне, дробит ребра изнутри. Каждый шаг отдается болью в груди — не от усталости, от страха. Дикого, животного страха за тех, кто дороже жизни, страха, который рвет нутро до кровавого мяса. Пусть все будет хорошо. Пусть они живы. Пусть здоровы. Или я сойду с ума и сожгу к черту весь мир. Замок встречает меня радостными криками воинов, остававшихся на защите. Они кричат о победе, поздравляют, но я не слышу. Пробиваюсь сквозь толпу, как через кошмар, ищу глазами знакомые лица. — Где императрица? — рычу я, хватая за плечо первого подвернувшегося стража. — В покоях, арх! — отвечает он, и в его глазах что-то мелькает. Не радость. Тревога. — Но... Но я уже бегу. Лечу по лестницам, перепрыгивая через ступени, врываюсь в наши покои и... И вижу ее. Лана сидит на кровати, держит на руках нашего сына. Живая. Невредимая. Прекрасная, как утренняя заря после долгой ночи. Волосы рассыпались по плечам золотистой волной, глаза светятся той самой нежностью, которая спасает меня каждый день от превращения в зверя окончательно. — Вахид... — шепчет она, и в ее голосе столько любви, что сердце сжимается до боли. Я бросаюсь к ней, падаю на колени рядом с кроватью, обнимаю их обоих так крепко, что кости хрустят и трещат. Лана. Мой сын. Живые. Здоровые. Мои, блядь, только мои. — Господи, — выдыхаю я в ее волосы, вдыхая знакомый аромат, который дороже всех сокровищ мира, который спасает от безумия. — Я думал... когда вас не было в замке... я думал, потерял... думал, сдохну от горя... — Тише, — шепчет она, гладит меня по волосам дрожащими пальцами. — Мы здесь. Мы с тобой. Навсегда. Навсегда. Это слово звучит как молитва, как обещание, как клятва перед богами. Я отстраняюсь, смотрю на нее, изучаю каждую черточку лица, убеждаясь, что все на месте, что никто не причинил ей вреда. И только сейчас замечаю — она бледная. Слишком бледная. Под глазами темные круги, губы почти белые. — Мия, что с тобой? — спрашиваю я, ледяные пальцы страха сжимают сердце, выжимают из него кровь. — Ты заболела? Она качает головой, но в глазах мелькает что-то... скрытое. Что-то, что режет меня изнутри, что она не хочет мне говорить. — Лана, — голос становится жестче, требовательнее, дерет горло до мяса. — Говори. — Я... — она замолкает, прижимает сына крепче к груди. — Вахид, нам нужно поговорить. Поговорить. Эти слова никогда не предвещают ничего хорошего. Мороз пробегает по спине, оседает в животе тяжелым комом. — О чем? — Садись, — просит она, и в ее голосе слышится дрожь, которая пробивает меня насквозь как ледяной клинок. — Пожалуйста. Я сажусь на край кровати, не сводя с нее глаз. Лана молчит, собирается с мыслями, и каждая секунда тишины — как удар ножом по нервам, рвет их до кровавых лохмотьев. — Пока тебя не было, мне стало плохо, — начинает она наконец. — Очень плохо. Рвота, слабость, головокружение... Я думала, просто переволновалась из-за битвы, но... — Но? — Но слуги вызвали повитуху. Старую Мириам. Она... — Лана делает глубокий вдох, и я вижу, как дрожат ее руки. — Она сказала, что я беременна. Мир останавливается. Просто рушится к чертовой матери. Беременна. Лана беременна. У нас будет еще один ребенок. Радость взрывается в груди, такая яркая, что перехватывает дыхание, разрывает легкие изнутри. Еще один малыш. Еще одно чудо нашей любви. — Это... это замечательно! — я тянусь к ней, хочу обнять, поцеловать, но она отстраняется. — Нет, Вахид. Не замечательно. Холод. Ледяной, пронизывающий до костей холод, который замораживает кровь в венах, превращает ее в битое стекло. — Что ты имеешь в виду? — Мириам... она не просто повитуха. Она видит. Видит то, что скрыто от других глаз. И она сказала... — голос срывается, превращается в шепот, который режет уши до крови. — Она сказала, что с этим ребенком что-то не так. — Не так? Как не так? — Он... он может меня убить. Слова падают в тишину, как камни в пропасть. Убить. Мой ребенок может убить мою жену. — Что за чушь? — рычу я, вскакивая с кровати. — Какая старая ведьма смеет такое говорить? — Вахид... — Нет! — я хожу по комнате, как зверь в клетке, руки сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони до крови. — Это бред! Наши дети не могут причинить тебе вред! — Мириам сказала, что это из-за твоей крови, — продолжает Лана, не обращая внимания на мою ярость. — Проклятие Черных волков. Дети императора часто убивают своих матерей при родах. А теперь, когда в тебе еще и кровь деуса... Кровь деуса. Проклятая кровь, которую я получил после слияния с Нейлом. Я думал, она дает только силу. Не думал, что может стать проклятием для моей семьи, что разорвет мне жизнь на куски. — Есть решение, — говорю я, останавливаясь перед ней, голос дрожит от отчаяния. — Мы найдем лучших лекарей, магов. Найдем способ... — Вахид, — она качает головой. — Мириам привела с собой еще одну женщину. Фэй. Она... она чанкр. Ведьма. Она тоже сказала то же самое. Чанкр. Я помню это слово. Некроманты, слуги смерти. Но Фэй... она не такая. Тетя Морта, добрая женщина, которая всегда была доброжелательна к нашей семье. Если она говорит это... — Где они? — голос становится опасно тихим, каждое слово режет воздух. — Внизу, в гостевых покоях. Вахид, выслушай их. Пожалуйста. Я смотрю на свою жену, на женщину, которая дороже всего мира, и вижу в ее глазах решимость. И страх. Страх не за себя — за ребенка, которого носит. И это разрывает меня пополам. — Хорошо, — соглашаюсь я. — Поговорю с ними. Фэй не похожа на ведьму из детских сказок. Бессмертная красавица с роскошными черными волосами, которые струятся по плечам, как шелк, и пронзительными синими глазами — настолько яркими, что кажется, будто в них заключено само небо. Безумно красивая, но сейчас эта красота омрачена скорбью. Тетя Морта, которую мы знаем уже давно. Она всегда была доброй к нам, помогала советами. Сейчас она сидит напротив меня в большом зале, рядом со слепой Мириам, и от нее исходит аура силы — темной, но не злой. Скорбной. — Вахид, дорогой, — говорит она, и в голосе звучит материнская забота, что делает ее слова еще страшнее. — Я бы хотела сказать что-то другое, но не могу лгать вам. — Объясни, — говорю я, но голос уже не такой резкий. Фэй заслуживает уважения. — Ребенок, которого она носит, — продолжает Фэй, и в ее голосе слышится боль от того, что приходится говорить такие вещи, — не обычный. В нем смешались три крови: человеческая, волчья и деусная. Такое сочетание... оно нестабильно. Смертельно опасно для матери. — Опасно как? — Ребенок будет питаться жизненной силой матери. Буквально высасывать из нее жизнь. К моменту родов от вашей жены останется лишь пустая оболочка. Кровь стынет в венах, превращается в лед, который режет изнутри. Я вижу, как Лана бледнеет еще больше, прижимает руку к животу. — Должен быть способ, — говорю я сквозь зубы, каждое слово дается с кровью. — Всегда есть способ. — Есть, — кивает Фэй, и я вижу, как тяжело ей это говорить. В ее глазах читается сочувствие и понимание материнской боли. — Но вам он не понравится. Мне самой тошно это предлагать. — Говори. — Прервать беременность. Сейчас, пока еще не поздно. Тогда ваша жена будет жить, — говорит Фэй, и я вижу, как ей больно произносить эти слова. — Понимаю, это ужасный выбор. Но других вариантов нет. Тишина. Убить ребенка, чтобы спасти мать. Выбор, который не должен существовать, который рвет душу пополам. — Нет, — шепчет Лана, голос дрожит от боли. — Я не могу. — Лана... — Нет! — она встает, глаза горят лихорадкой, слезы стекают по щекам. — Это мой ребенок! Наш ребенок! Я не позволю его убить! — Но ты умрешь, черт возьми! — Тогда умру! — кричит она, и в ее голосе столько боли, что сердце разрывается на куски, кровоточит. — Но не позволю убить наше дитя! Она выбегает из зала, и я слышу, как ее шаги затихают в коридоре. Фэй смотрит на меня с сочувствием, которое режет хуже ножа, в ее глазах стоят слезы. — Вахид, мне так жаль, — говорит она тихо. — У вас есть время подумать, но не много. Чем дольше вы ждете, тем опаснее становится. — А если... если она родит? — спрашиваю я, голос срывается. — Есть шанс, что она выживет? Фэй качает головой, слезы катятся по ее щекам. — Нет. Если она будет рожать, то умрет. Стопроцентно. Но... — она замолкает, вытирает глаза. — Но что? — Ребенок выживет. И будет очень сильным. Возможно, сильнейшим из всех детей императоров, — говорит Фэй, и в ее голосе смешаются горечь и восхищение. — Но какая цена... слишком высокая цена. Выбор. Жена или ребенок. Любовь всей жизни или будущее рода. Выбор, который сожрет меня изнутри. Я встаю и иду искать Лану. Нахожу ее в детской, где она качает нашего сына и плачет. Тихо, безнадежно, и каждая слеза — как удар кинжалом по сердцу. — Мия, — зову я, подходя ближе. — Не надо, — шепчет она, не поднимая глаз. — Не надо ничего говорить. Я уже все решила. — Лана... — Я рожу этого ребенка, — говорит она, и в ее голосе сталь, которая режет до костей. — Какой бы ни была цена. — Но ты умрешь, блядь! — Тогда умру. — Она поднимает на меня глаза, и я вижу там такую решимость, что дыхание перехватывает, сдавливает горло. — Но убийцей своего ребенка не стану. Я падаю на колени перед ней, беру ее руки в свои. — Лана, пожалуйста. Подумай о нашем сыне. Он нуждается в матери. — А новый ребенок нуждается в жизни, — отвечает она. — Я не могу выбирать между детьми, Вахид. Не могу. Слезы жгут глаза, как расплавленный металл. Моя сильная, упрямая, прекрасная жена. Она готова умереть за ребенка, которого еще даже не видела. — Что мне делать? — шепчу я, голос рвется на части. — Как мне жить без тебя? — Будешь растить наших детей, — отвечает она, гладя меня по голове. — Будешь любить их за нас обоих. — Лана... — Обещай мне, — просит она, голос дрожит. — Обещай, что будешь любить этого ребенка. Несмотря ни на что. Я смотрю в ее глаза — голубые, как летнее небо, полные любви и решимости — и понимаю: она не передумает. Не изменит решения. Моя волчица выбрала материнство, даже если это убьет ее, разорвет меня на части. — Обещаю, — шепчу я, и слова разрывают горло до мяса. — Буду любить. Она улыбается — слабо, но искренне — и целует меня. В этом поцелуе прощание, любовь и надежда. — Тогда все будет хорошо, — шепчет она. — Как бы все ни сложилось. Но я знаю: ничего хорошего не будет. Я теряю ее. Теряю единственную женщину, которую любил по-настоящему. И это убивает меня изнутри, медленно, по кусочкам. И ничего не могу с этим поделать. Ничего, черт возьми.