Глава 13

Очень и очень долгий час времени нам потребовался, чтобы добраться до временного лагеря на период отбора. И финальный спуск, последние пара сотен метров, простыми не были: пусть здесь снег и лед уже отсутствовали, но босыми ногами приходилось бежать под все более крутой уклон по грудам осыпающейся щебенки.

Не удержав равновесие и съехав последний десяток метров на заднице по щебню, слыша, как за спиной также съезжают остальные, я поднялся и выбежал следом за Глоткой из каньона. И сразу ощутил на лице порывистый ветер с ледяным колким снегом. Небольшая долина с редким перелеском словно бутылочное горлышко собирала горные ветра, а приветственный снег в лицо – во время прибытия очередного учебного потока, добавляли погодные маги из состава инструкторов школы.

Старший инструктор первым добежал до длинного щелистого барака, небрежно сколоченного из грубого горбыля. Перейдя с бега на шаг, я остановился рядом. Глотка уже взялся за сколоченную из четырех досок узкую дверь, дернул – и она отвалилась.

– Так, – задумчиво посмотрел на лежащую у ног дверь. – Так, – обернулся Глотка к нам, дожидаясь пока остальные кандидаты и сопровождающие инструкторы окажутся рядом. И когда кандидаты в офицеры Корпуса сгрудились вокруг проема входа в барак, Глотка пошел мимо нас, заглядывая каждому в глаза.

– Желудки! – вдруг громко закричал он. – А где ваши плащи, которые в списке выданного имущества значатся как «тенты индивидуального укрытия?» Где они, я вас спрашиваю!? Почему вы, тупые бараны и овцы, почему никто из вас не додумался взять с собой плащ чтобы укрываться от ветра и снега? Где ваш индивидуальный паек, который остался лежать в рейдовых ранцах?! Кругом! Кругом!!! Возвращаемся! Вперед, вперед бежать пошли!

В учебной роте Корпуса во время отбора нет слова назад. Мы либо бежим вперед, либо разворачиваемся, и снова бежим вперед. И, как правило, заниматься этим предстоит большинство времени из оставшихся нам семидесяти часов.

Ко временному лагерю я прибежал первым, и сейчас стоял у самой двери неказистого барака. Поэтому, когда все развернулись, я побежал последним. Это было сделано специально – звание «первого» мне надо оправдывать.

Сейчас всех кандидатов ждал отдельный ад новичка – забираться обратно вверх по щебенке финальной части крутого спуска в долину. Причем рядом была вырубленная в скале тропинка со ступенями, но по ней поднимались инструктора – и никому, к счастью, не пришло в голову дурацкой мысли забираться там.

Периодически кто-то из кандидатов на крутом склоне оскальзывался, падал. И я, так как шел последним, в большинстве случаев оказался именно тем, кто ловил упавших. Мимо меня никто не прошел – хотя старший инструктор, как я знал по прошлому отбору, этого ждал поводом поучить как меня персонально (как Первого), так и всех кандидатов жизни и традициям Корпуса.

Один раз упало сразу трое, и я вместе с ними доехал вниз почти до самого начала подъема. Одной из съехавших вниз была Дженнифер – бледная даже через смуглую кожу, с горящими синим сиянием глазами. Когда она катилась вниз среди прочих, я подхватил именно ее, пытаясь удержать. И все остальное вокруг на несколько мгновений перестало существовать. Вот только этот миг промелькнул как не было: куча мала остановилась, я попробовал помочь ей подняться, но Дженнифер только со злостью посмотрела на меня, отстранившись и выдернув руку. И вновь полезла вверх.

Остается всего шестьдесят девять часов и еще сколько-то минут – попробовал я себя приободрить, перебирая руками ускользающую из-под скрюченных замерзших пальцев щебенку.

Чтобы вернуться к аэростату, нам потребовалось гораздо дольше времени, чем в первый раз добраться до временного лагеря. Приближаясь к площади перед цитаделью, наша группа все еще бежала. Но гораздо медленнее. И как раз в этот момент кто-то в центре колонны в очередной раз поскользнулся и упал со стоном.

Сразу подняться упавший явно не поторопился, и моментально получил перехлестнувший через спину удар. Чтобы взбодриться: один хороший удар стеком стимула легко заменяет стакан крепкого кофе с сахаром, лимоном и имбирем – как громко, во всю глотку, сообщил нам всем старший инструктор.

Для меня происходящее было привычно – а вот для большинства юных индигетов знакомая реальность жестко оборачивалась ожившим ужасом. Даже безжалостные скалы, снег и лед не так пугали многих, как показательная жестокость инструкторов, которые не проявляли ни грамма сочувствия к чужой боли.

То ли еще будет, ребята. То ли еще будет – хмыкнул я мысленно.

Когда мы – усталым бе́гом, который по скорости равнялся быстрому шагу, наконец-то вышли к освещенной пристани и аэростату, все сорок два кандидата представляли плачевное зрелище. Большинство пошатывалось, все сипло дышали. И на лицах выражения непроизвольно менялись, как только каждый кандидат преодолевал трап и выходил на палубу, согретую теплым конусом.

Здесь было удивительно тепло, уютно, светло; все также мягко обволакивая играла приятная музыка, у источающих божественные ароматы столов в готовности расположились «официанты».

– Желудки! – жестко нарушил миг прикосновения к привычной реальности Глотка. – Забираем из ранца тент индивидуального укрытия, и один индивидуальный рацион. Один! Кто из вас организмов попробует взять два, сразу отправится домой! Имейте ввиду, желудки, один рацион – на все трое суток отбора! Быстро, быстро, вперед шевелитесь, тупые животные, что встали?! – закричал старший инструктор, быстрыми шагами передвигаясь вдоль строя.

После того как каждый кандидат достал свертку плащ-палатки, перекидывая ее через плечо и убирая в карман свернутого тента один индивидуальный паек, сержант-инструктор обернулся.

– Первый! Где ты, мой любимчик, которого я запомнил?

Боги, ну почему именно сейчас? Он же мог сделать это позже!

– Здесь, старший инструктор мастер-наставник! – откликнулся я.

– Ты слишком хорошо выглядишь! Мне это не нравится! – подскочив вплотную сообщил Блайд, брызгая слюной мне прямо в лицо. Ответить я даже не успел – он тут же отстранился, последовал резкий удар, и я упал с беззвучным криком.

Этот у-у-у-ухх какой хороший профессионал своего дела ударил мне стеком по бедру, добавив импульса силы, и по ощущениям сломал ногу.

– Больно? Ути-пути, мой хороший… – наклонившись надо мной, сочувственно поинтересовался старший инструктор.

– …может обратно к девочкам? – добавил он повысив голос и уже крича мне прямо в лицо, привычно брызгая слюной. – Может быть вы все, желудки, уже хотите домой?! – выпрямился он, оглашая палубу криком, заглушавшим даже приятную музыку.

У кого другого голос сел бы еще на бегу к временному лагерю; Глотка же на то и Глотка, чтобы истошно орать на нас все сутки отбора. Не знаю, что они – старшие инструктора едят, но факт: глотки у всех луженые.

– Никак нет, старший инструктор мастер-наставник Блайд! – ответил я, с усилием поднимаясь, и принимая положение «вольно». Получалось не очень – палуба аэростата блаженно теплая, и замерзшие ступни оттаивали, уже начиная кровоточить. Так, что ноги иногда чуть проскальзывали по ровном полированном покрытии.

– Слушайте меня, организмы! Сейчас мы снова уходим в лагерь отбора, и больше сюда, на аэростат, не вернемся. Все, что будет с вами – это плащ-палатка чтобы накрыться от снега и ветра, ваши соратники чтобы согреться теплом их тел и один дневной рацион, который вы сожрете только на исходе вторых суток, желудки! Те, у кого в пустых котелках осталось хоть чуточку мозгов, могут остаться здесь и завершить свою нелепую попытку стать спартанцем!

По трапу я переходил последним. С трудом двигаясь со сломанной ногой. И видел всех, кто шел впереди меня – явно уже не сорок два кандидата. Оборачиваясь, рисковал. Но интересно же. Да, так и есть – сразу шестеро остались на палубе.

И когда обернулся обратно, по направлению движения, столкнулся со взглядом серо-стальных глаз сопровождавшей нас инструктора-спартанки. Как появилась, не было же ее? Телепортация или пелерина невидимости?

На эту сопровождающую нас девушку спартанку, изредка попадавшуюся мне на глаза, я уже обращал внимание – лекарь, судя по небольшой выцветшей татуировке змей-и-посоха Асклепия на шее под ухом.

– В твоих интересах как можно раньше упасть и ползти, – негромко произнесла инструктор, словно невзначай оказавшись рядом.

Спартанка сейчас не врала, и не провоцировала: для подтверждения искренности она подняла руку, на которой блеснул силой перстень спартанского гладия. Целительница определенно и искренне хотела мне помочь.

Уж кому, как не мне, это знать: отбором мясорубки руководят немногочисленные инструктора, а вот остальные сопровождающие, якобы рядовые сержанты – это индигеты, офицеры Корпуса, ответственные за жизнь и здоровье кандидатов. Я сам, во время службы в Корпусе, сопровождал так несколько отборов. И знал, зачем именно мне сейчас нужно упасть и ползти.

Но делать этого не собирался. Не дождетесь: потому что тогда я, есть вариант, перестану быть «Первым». И забрать это звание обратно будет непросто.

Прошлый отбор первым я начал, и первым закончил. Правда в прошлый раз ногу мне ломали гораздо позже. Но я осознавал, что мучаться оставалось недолго: каждый рассвет – время лекарей, когда кандидатов приводят в полный порядок. До рассвета оставалось всего несколько часов, и всего лишь одна дистанция пройденной тропы новичка.

Так что отвечать я спартанке-целительнице не стал. Да и не смог бы – она уже, я даже не заметил как, снова исчезла из вида. И я снова так и не понял, телепортация это, или же пелерина невидимости.

Зато ковыляя вперед, я видел, что колонна передвигается вперед уже бегом, скоростью больше близкой к быстрому шагу. Я шел последним, с трудом переставляя ноги по расхоженной снежной каше поля. Но все еще не теряя из виду хвост колонны – так, чтобы меня не сочли безнадежно отставшим.

В голове пульсировала только одна мысль – двигаться вперед, держаться на ногах.

Просто продержаться. Осталось всего шестьдесят восемь часов, это исчезающе краткий миг в масштабе одной жизни.

Безнадежно продолжая ковылять в конце колонны, я вдруг увидел лежащее в снегу и едва подающее признаки движения тело.

Я дождался. Я смог.

Падали на тропе многие. Но не я первым не поднялся.

Передо мной, в растоптанном снегу проторенной тропы валялся худой и светловолосый парень. Тот самый слабый римлянин с серо-стальными глазами лириумщика, привлекший мое внимание еще во время марша в горы. Неподалеку от упавшего возвышался инструктор, внимательно наблюдая. Римлянин пытался ползти, но получалось у него это не очень хорошо – действо больше походило на барахтающегося жука.

Почему опять я крайний? – с грустью, через боль, подумал я, опускаясь на одно колено рядом с упавшим. И, подхватив его, протянул вверх, помогая подняться. Краем глаза при этом заметил совсем рядом спартанку с выцветшей татуировкой Асклепия.

Странно, у нее ко мне что-то личное? Судя по всему, она меня персонально сопровождает…

Эти мысли, под тяжестью обессилевшего римлянина, отошли в сторону. Он шел с трудом, подволакивая правую ногу – сильно изрезанную, уже с красными пятнами обморожения. Я с трудом ступал на сломанную левую. И таким нелепым организмом, с двумя ходячими ногами на двоих, мы смогли преодолеть около сотни метров, пока остальная колонна уходила все дальше вперед, постепенно скрываясь из вида.

И когда основную группу впереди уже стало не различить, инструктор-спартанка, сопровождающая лично меня, что-то сказала в коммутатор. И уже через несколько секунд с той стороны где скрылась из вида общая группа, послышались крики.

Сначала невнятные, а теперь приближающиеся.

– Животные! Скот! Вы все – тупой скот! Только и думаете что о тепле для своей жопки и жратве для желудка! Тупые организмы! Только о себе думаете!!! – срываясь на истеричный визг, исходил криком старший инструктор Блайд.

Которого все те, кто преодолеет отбор и получит право голоса, обязательно будут называть Глоткой.

– Почему только калечный Первый, которому я сломал ногу, остался помочь вашему соратнику?! И вы еще про себя таите обиду, что я называю вас скотами и желудками, тупорылые скоты и желудки? Только о себе думаете, только о своих желудках!

Судя по звукам, старший инструктор Блайд возвращал колонну обратно, щедро угощая кандидатов ударами и стека, и кулаков. Полминуты, и чуть больше трех десятков человек стояли вокруг нас с обессиленным септиколийцем.

– Что вам сказал господин капитан, желудки! А!? – голос Глотки сорвался уже в инфернальный визг. – Напомнить?! – продолжал он надрываться.

– Господин капитан сказал вам, тупые скоты, что отбор позволит вам проникнуться духом сплоченности коллектива, традициями и культурой Корпуса Спарты! Он сказал вам о том, овцы и бараны, что спартанцы и побеждают, и умирают вместе. А что я сейчас вижу, желудки? Почему вы бросили двоих соратников? Твари! Бездушные тупые твари, недостойные звания офицера Корпуса! Еще один подобный проступок, и вы все, вы все! Все пойдете обратно за белой таблеткой! Вы меня поняли, организмы?! Тупые скоторогие твари! Только о себе думаете!!! – кричащим визгом брызгал слюной каждому из ушедших вперед Глотка.

Старший инструктор исходил криком, а несколько человек по молчаливым жестам других инструкторов уже подошли к нам – подхватывая и римлянина, и меня под руки. Идти с чужой помощью оказалось ненамного легче – обмороженных ступней я уже почти не чувствовал, шагая ногами как деревянными. Бедро все сильнее стреляло болью; в полубеспамятстве, то и дело теряя сознание и безвольно опадая в чужих, меняющихся руках, я дошел до конца тропы.

И здесь, в грубо сколоченном щелистом бараке, когда забрезжил рассвет и появилась реальная опасность потери обмороженных конечностей, вступили в дело целители, приводя нас всех в порядок. Нас всех ожидало четверть часа блаженства лечения – под теплым куполом во время осмотра и работы лекарей.

Единственный момент в отборе, которыми можно наслаждаться.

– Первый! Третий! Седьмая! Восьмая, Десятый, Пятнадцатый! Тридцать третий! Сорок первый! Три шага вперед! Вы теперь первое отделение, желудки! Командир – Первый! Первое отделение, три шага назад!

– Второй! Пятая, Двенадцатый, Тринадцатый! Шестнадцатый… – продолжал выкрикивать имена Глотка.

Делил на отделения он на первый взгляд хаотично, но я знал, что его решение – взвешенная и выверенная рекомендация наблюдающих за отбором офицеров. В том числе наблюдений «официантов».

Следящие за кандидатами инструкторы уже имели первичный план состава отделений, по рекомендациям психологов. Сейчас, по мере выбытия кандидатов и первого испытания возвратом по тропе новичка, первоначальный план был скорректирован и наконец озвучен.

Причем составлены отделения были в том числе по рекомендациям максимальной несовместимости: к примеру в моем отделении кроме Сорок первого, слабого римлянина которой упал первым, и значит самого слабого физически кандидата на выбывание, оказались и оба Агилара – Себастиан, и Дженнифер.

Их неприязнь ко мне тайной для офицеров Корпуса определенно не была, так что в ближайшие шестьдесят пять часов нам вместе с ними одной командой предстоит преодолевать снежные равнины, форсировать ледяные ручьи, пытаться согреться в холодном лесу, спать под укрытием из тентов, тесно прижимаясь друг к другу в поисках хоть капельки тепла. Восемь человек – как раз оптимальное число для того, чтобы из индивидуальных тентов сделать хорошее укрытие, и отогревать в центре по очереди всех постепенно замерзающих.

Нам оставалось всего шестьдесят пять часов отбора, которые из моего отделения преодолели все. Из других отделений выбыло четверо – самостоятельным решением. Еще троих исключил Глотка, а двое получили серьезные увечья и убыли в госпиталь на лечение. Этим последним двоим полагалась белая таблетка памяти, но при этом также возможность второго, и последнего шанса – на еще одну попытку пройти отбор.

Мы же, остальные, на остатках физических и моральных сил прожили, преодолели и вымучили оставшиеся часы отбора. И вечером третьего дня, на его закате, мы – двадцать семь оставшихся кандидатов, в последний раз преодолевали тропу новичка, поднимаясь из долины к стенам цитадели.

Грязные, измученные, с обмотанными разрезанными на тряпки плащ-палаток ступнями, дрожащие от холода – в рваном термобелье, кутающиеся в остатки тентов… Мы словно ожившие мертвецы двигались в сторону цитадели. Разительно отличаясь от тех пышущих жизнью юнцов, которые семьдесят часов назад выбегали по трапу пришвартованного аэростата.

Глотка, на обратном пути в цитадель, кстати, больше ни разу никого из нас не назвал ни желудком, ни животным. Более того, он – как и остальные инструктора, шел рядом, помогая и поддерживая тех, кто больше всего устал. И многие кандидаты уже, как я видел, облегченно вздыхали. Слышались даже обессиленные всхлипы.

Нам ведь оставалось два часа испытания. Дошли. Выжили. Еще немного – и закончится жестокая морозная мясорубка отбора. Так, похоже, считало подавляющее большинство.

Наивные.

За минувшие трое суток нам показали, как это – быть сдержанным и терпеливым. Теперь нам предстояло, в заключительной части отбора, продемонстрировать свою способность быть уверенными.

В себе.

Для этого каждому из нас поочередно нужно было миновать глухой колодец внутреннего двора после западных ворот цитадели. Глухой колодец внутреннего двора, в котором нас всех – каждого по отдельности, ожидал измененный демон Разлома. Мимо которого нужно было пройти.

И выживания при этом никто не гарантировал.