Глава 18

Нет страшнее врага, нет никого беспощаднее, хладнокровнее, изощрённее в способности поломать все что есть, столкнуть за край, накинуть петлю на шею, изменить до неузнаваемости твою жизнь, чем ты сам.

(с) Ульяна Соболева. Позови меня

Мы почти не спим. Только на рассвете после обратного обращения несколько часов тишины и регенерации порванных сухожилий, сломанных костей и развороченных нервных окончаний. Обращение – это всегда адские муки. Трансформация тела и духа. Ломка в прямом смысле этого слова. Первое обращение может убить и убивает. Далеко не все могут стать горными ликанами. Наша раса иная. Она высшая среди рас волков. Мы привыкаем к ежедневным страданиям, мы срастаемся с ними, и они становятся частью нашей сущности. Наверное, поэтому нам чужда и совершенно неинтересна чужая боль. Так как ничто не идет в сравнение с систематическим переломом всех костей, сухожилий и даже нервных окончаний, с ростом шерсти, пробивающейся сквозь кожу, оставляя кровавые дырки. После того как человеческая сущность снова возвращается, мы спим…восстанавливаем силы.

Все эти два часа она мне снилась. Кричала мое имя. Чисто и оглушительно громко. Я держал ее в собственных руках. Окровавленную, задыхающуюся и умирающую. И впервые в жизни испытывал боль. Мы так устроены, что каждая наша эмоция превосходит по своей силе во сто крат человеческие. Так же, как и все наши рецепторы и органы чувств работают сильнее в десятки, сотни раз, если не в тысячи. И я испытал не просто боль, я от нее задохнулся, моя грудная клетка словно разошлась костями кверху и обнажила совершенно незащищенное сердце, в которое впились тысячи ржавых гвоздей. Ничего подобного я никогда раньше не испытывал…

Распахнул глаза и уставился в серый потолок. По лбу стекают ручейки пота, тело взмокло. Утро настало. Солнечные лучи уже вбивались в зарешеченные окна под потолком. В соседних клетках все остальные…Лязгнул замок, вошли слуги и личная охрана, мне принесли полотенце, халат, щетку, зубную пасту. Молча обождали, пока я мылся под душем в мраморной душевой кабинке в моей же клетке, смывал собственную кровь с лица и тела, чистил зубы, убирая звериный запах и приторный сладковатый вкус крови, потом надел шелковый халат, сунул босые ноги в домашнюю обувь. Чертов день сурка. Когда уже будут готовы гребаные кольца, чтобы вот это все на хер прекратилось. Надо поторопить Воронова. Слишком долго его тетушка возится с камнем. Пора напомнить ему, что у сделки может быть срок годности, и ему не достанется ни один деустал.

Теперь охрана и слуги сопровождали меня в мои покои. После сна остался осадок. Захотелось убедиться, что ОНА жива. Остановился напротив комнаты…какое-то время стоял, прислушиваясь. Да, я слышал и ее дыхание, и сердцебиение, и даже бег крови по ее венам через двери и стены. Спит. Эти размеренные вдох и выдох. Желание распахнуть дверь и войти было столь велико, что я стиснул руки в кулаки. Распахнуть дверь, увидеть ее сонную на постели….

– Повелитель!

Резко обернулся и медленно выдохнул, увидев перед собой Гульнару со свитой ее служанок и нянек. Присела на колени, поцеловала мою обувь, потом руку. Я недовольно посмотрел на свою охрану и на Раиса, который появился следом за Гульнарой. Какого хрена меня беспокоят сразу после обращения и без разрешения? Какого черта она вообще здесь делает и как смела обратиться ко мне!

– Для беседы я готов принять тебя в вечерние часы.

– Я хотела попросить вашего позволения поехать в город, девочки хотят посетить зоопарк. Разреши нам выйти за пределы дома, пожалуйста.

Внимательно посмотрел в темно-карие глаза некогда любимой наложницы и не ощутил ничего кроме раздражения. Терпеть не могу навязчивость, и здесь в моем доме все предусмотрено для того, чтобы женщины не могли мне докучать, да и просто не имели на это право.

– Нет.

Отрезал и прошел мимо нее к коридору, чувствуя, как она поднимается с колен и смотрит мне вслед. Не смеет спросить – почему. Не смеет подать голос, потому что несмотря на ее привилегии, даже ей нельзя ответить без моего разрешения. Слишком много на себя берет. Гульнару в мой дом привезли в подарок, она из знатного рода горных валкам* (волков, которые не обращаются, но имеют гены и волчью кровь). Она была предназначена для моей спальни, для моих утех. В мою постель ее готовила моя мать лично…и всегда симпатизировала ей, как и многие в этом доме. Потому что она чуть ли не принцесса, и это честь – иметь наложницу такой крови, как она. Но Гульнара стала моей любимицей не поэтому, а потому что мне нравилась ее чувственная мягкость, молчание и покорность. Она родила мне троих дочерей, в которых я не чаял души, и вознеслась выше, чем все остальные наложницы. Но это не означало, что трахал я только ее и никого больше. Скорее, ее я предпочитал остальным…по какой-то привычке, и чтобы угодить матери, которая строила какие-то планы насчет Гульнары.

– Я знаю…вы хотели войти к ней!

Медленно обернулся снова и ощутил, как вся краска прилила к лицу.

– Что?

Гульнара судорожно глотнула воздух, и ее лицо стало совершенно бледным, насколько это позволяла смуглая кожа.

– Простите… я не ведаю что говорю, я так скучала по вам, мы не виде…

– Увести! Не выпускать до вечера!

Развернулся и пошел прочь, кивнув Раису. За моей спиной послышался шорох, я знал, что сейчас Гульнару уводят в ее покои, и она будет там закрыта до самого вечера, пока я не разрешу ей выйти к ужину. А я не разрешу. За то, что посмела открыть рот и перечить мне.

– Пусть за завтраком мне прислуживает Лана…

Произнес неожиданно сам для себя и тут же понял, что я хочу ее видеть. Хочу, чтобы маленькая смертная эскама украсила своим невероятным запахом мое утро, хочу увидеть ее глаза.

– Кто такая Лана, мой император?

Тихо спросил Раис, склонив голову и зная, что за своеволие наложницы отвечать будет и он тоже.

– Прислуга моей сестры Айше. Эскама, которая живет в покоях, смежных с покоями Арханы. Ее зовут Лана.

– Я понял.

– И…чтоб вот это было в последний раз!

– Я не уследил, моя вина!

– Твоя!

Прищурился и посмотрел ему в глаза, так, чтоб он понял, что с рук сойдет только сегодня, а в следующий получит несколько палок по спине, невзирая на то, что он приближен ко мне и к моей матери.

***

Мне не нужно было поднимать голову, чтобы знать – она вошла в залу. И снова ее дикий восторг сплелся с моим, создавая какую-то ненормальную ауру, пробуждая зверский аппетит. Таким голодным я не был уже очень давно. Особенно принимая еду из ее рук.

Сегодня она в перчатках, подносит блюда к столу, опустив голову и не глядя мне в глаза. И меня бесят ее гребаные перчатки. Я хочу видеть тонкие пальцы, хочу видеть просвечивающие венки и ощущать аромат, исходящий из ее пор.

– Сними!

Указал пальцем на ее руки.

Остановилась. Замерла. Я взял ее за запястье и ощутил этот зашкаливающий пульс. Бл*дь, мой зашкаливал в тысячу раз сильнее. Сдернул с руки перчатку и сдавил ее пальцы. Да! Вот он, запредельный кайф, удар током, пронизывающий все тело. Повтором, топором по венам. Нет, мне не показалось. Меня уносит от касания. Посмотрела мне в глаза и улыбнулась. В горле мгновенно пересохло от этой улыбки, потому что ее красота ослепляла настолько, что мне становилось нечем дышать. Перед глазами появились ярко-алые пятна, пронизало дрожью. Я хочу чувствовать ее кожу еще и еще. И это…понимание, что у меня появилась слабость. Вот она стоит передо мной моя слабость, нежная, как маленький Мотылек.

От ее упругого тела исходит жаркий трепет, и у меня сносит крышу, мне почти физически больно, и я бы выгрыз собственное имя у нее на губах. Собственные фантазии заставляют сдержать рычание и не сдавить ее руку еще сильнее. Бл*дь, меня возбудило до ада прикосновение к ее руке. И я представляю себе, как жадно трахаю ее на этом самом столе, задрав ноги к себе на плечи, я просто долблюсь в ее тело и…вгрызаюсь ей в горло, мать вашу!

Член снова стоит дыбом, причиняя боль и заставляя скривиться.

– Доброе утро, сын.

Мгновенно одернула руку из моей руки, но я не сомневаюсь, что архбаа все видела. Она тут же изменилась в лице, вытянулась, глядя то на меня, то на девчонку. Не вовремя. Какого черта, они все сегодня не вовремя!

– Ты можешь идти…

Отпустил Мотылька и повернулся к матери, которая проводила девушку пристальным взглядом до самой двери.

– Значит, это правда?

Набросилась на меня, едва за Ланой закрылась дверь. Ла-на…Лааанааа. Впервые мне нравилось человеческое, не наше имя. Оно застревало где-то в горле, опускаясь туда…вниз, где утром я ощущал боль от ржавых гвоздей.

– Правда то, что говорят все? Ты неравнодушен к смертной, ты оказываешь ей почести и спускаешь с рук то, за что других бы разорвали на части.

– Я не собираюсь с тобой обсуждать эту тему, мама.

– Это неслыханно и…

Кулаком по столу так, что подпрыгнули блюда и тарелки, и она осеклась.

– Есть еще что-то, что ты хочешь мне сказать, или это единственная тема? Если да, то я предпочитаю завтракать в одиночестве.

– Не…не единственная. Я насчет Бахта, сын…

– Я хочу спокойно позавтракать.

– Ты отказал мне в личной беседе.

– Это значит, я не хочу сегодня личных бесед.

– Я… я хотела, чтобы ты подумал, чтобы ты все же учел, что Бахт муж твоей родной сестры Азизы.

– Бахт хотел меня отравить!

– Это…это не доказано, нет свидетелей и…

– Баюл сознался!

– Баюл может лгать, у мужа твоей сестры много врагов, он слишком близок к тебе, ему могут завидовать.

– Завидовать? Ты действительно сейчас говоришь мне о зависти? Или мне это слышится? Мама! Этот человек хотел смерти твоему сыну! Мне! Императору клана Ибрагимовых! Что еще мы здесь обсуждаем? Он будет казнен! Ему отрежут голову! Как и принято казнить королевских особ нашей семьи!

– Сыыын!

Роксана схватила меня за плечи, но я сбросил ее руки.

– Вечное изгнание, заточение, что угодно…ради Азизы!

– Публично! Он хотел отравить меня и сделал это публично!

– Баюл лжет…ты не думал об этом? Баюл и эта славянская девка! Неужели Бахт не заслужил твоего доверия? Ты не думал о том, что она могла сама подстроить это отравление, а потом сделать вид, что пьет яд, чтобы приблизиться к тебе!

Положил вилку и нож на стол.

– Казнь состоится завтра. И это не обсуждается. Завтрак окончен.

– Из-за слов презренной эскамы?

– Потому что я так решил!

Встал из-за стола и вышел из залы.