Глава 17

Никто не понимает, насколько дорогим бывает время. Его не купишь за деньги, не подвинешь, не перенесешь, не проигнорируешь, оно неумолимо. Обычно каждую его секунду начинаешь ценить только тогда, когда осознаешь, насколько мало его у тебя осталось или в те мгновения, когда хочется, чтобы оно остановилось. 

(с) Ульяна Соболева. Позови меня

Не удержался. Прикоснулся и полетел в бездну. Не послушал мать, а она говорила мне не касаться смертной. Особенно этой.

– Веками мы чтим запрет на смертных, веками ни одна смертная не легла в постель к императору. Так и должно оставаться, сын!

– Я и не собирался!

– Позови к себе Гульнару и…

– Ты смеешь мне приказывать, кого позвать?

– Я всего лишь хочу тебе добра и счастья, мой Арх. Я хочу, чтобы у тебя родился сын, чтобы у нас появился наследник.

– Он может появиться не от Гульнары!

– А от кого?

– Я выберу сам от кого! Не лезь в это!

Но запах человеческой эскамы… он сводит с ума, он переворачивает мне сознание, он заставляет меня желать вздираться на стены и выть от похоти и голода. Звериного, первобытного, самого что ни на есть примитивного. Всегда, когда я смотрел на нее…каждый раз ощущал, как каменеет мой член и как поднимает голову мой зверь, как ему хочется попробовать вкус, не только ощущать дьявольский, сводящий с ума запах, а попробовать языком и взорваться от феерии оттенков и ощущений. Я был уверен, что она до безумия вкусная. Мне хотелось вкусить от нее все…Боль, желание, страх. Каждая эмоция наполняла меня звериным трепетом. И эта красота, несвойственная простым человечкам, несвойственная смертным, а я перевидел их предостаточно. Мне хотелось ощутить эту красоту своими пальцами, разукрасить ее следами своей страсти. Да, это была страсть. Я не идиот и прекрасно понимал, что именно чувствую к этой недостойной эскаме, к этому презренному существу с бесценнейшей кровью.

Я не возьму в свою постель эскаму. Закон нашего дома давно запрещал подобное. Никакого соединения с низшими расами. Кроме того, секс со смертной неизменно приведет к ее кончине. Потому что зверь, в которого я превращаюсь рядом со своей добычей, никогда не пощадит и не пожалеет. Он просто этого не умеет и не знает, как любое сильнейшее существо в природе не станет обливаться слезами жалости, вкушая свою трапезу. Это закон пищевой цепочки, и в ней я высшее звено, а эскама – неизменно самое низшее и создана утолять мой голод.

И меня раздирало от злости, что я ее хочу. Что эта страсть периодами накрывает меня с головой и начинает трясти от дикой и чистейшей похоти, когда член не встает на других женщин, и даже волк не берет самку уже обращенным…он, бл*дь, тоже не хочет. Но…если я возьму ее, она умрет. Я прекрасно это понимал и не хотел. Но, вашу ж мать, как выдержать, когда эта смертная само искушение, само вожделение во плоти. То, как она на меня смотрит, то, как опускает свои длинные ресницы, как сильно бьется ее сердце в моем присутствии, как начинает источать аромат текущей самки ее лоно. И она…она меня не боится. Ни разу не боится, и это тоже невыносимо заводит. От нее не воняет страхом, а если и боится, то не так. Как-то надорвано, иначе. Словно…словно боится, что я не увижу, не замечу, уйду. Ее страх похож на разочарование и тоже имеет свой запах.

Она вся окутана запахами. Соткана из них, из ярчайших оттенков, нот, шлейфов, переливов.

Там…в спальне, когда она выпила моей крови. Я знал, что это она на нее так подействовала, знал, что это вожделение, эту страсть вызвала моя кровь. Она для этого предназначена – одурманить жертву, оплести ее и заставить покориться, потому что нет ничего слаще, чем трахать и жрать свою добычу. Так мы устроены.

И ее взорвало похотью, а меня вместе с ней до такой степени, что я на хер потерял над собой контроль. Вот она в моих руках, задыхается от страсти, ее пухлые губы влажные, испачканные моей кровью и жадно приоткрыты. Они манят меня вгрызться в них, сожрать их, поработить. Моя кровь…на них моя королевская кровь, и она манит меня еще сильнее смешать свою кровь с ее кровью. Накинулся на ее рот и осатанел, буквально озверел от вспыхнувшего в крови адреналина, от ощущения ее вкуса, от запаха ее дыхания, от всплеска бешенства от капли ее слюны и нежного дыхания.

Потеря контроля до такой степени, что я уже не владею собой. Я хочу ее до адской боли во всем теле. Опрокинуть на эту постель, перевернуть на живот и яростно водраться в ее белоснежное тело. Чтобы застонала, чтобы…Чтобы сдохла под ТОБОЙ! И клыки рвутся наружу, а я отталкиваю от себя самую желанную добычу с яростной силой, и уже через секунду я за дверью, прижимаясь к ней спиной с раззявленной волчьей пастью, с ощерившимися кончиками шерсти, выступившими на затылке, и обнажившимися когтями.

«Она спасла тебе жизнь…кто-то спас твою проклятую звериную жизнь просто так»

А волк хочет снести в щепки дверь, он вот-вот вырвется наружу, он полон похоти, его член покрывается узлами, и он готов покрыть свою добычу и сожрать… а в сердце взрывается боль – сожру, и это будет только один раз. Ни запаха больше, ни кристально чистых голубых, как осколки неба, глаз….ничего. Только ошметки мяса во рту и везде по спальне. Только смерть.

И слышать свое имя ее голосом…слышать, как горько с рыданием она выдыхает его, когда кончает там за дверью. Прочь. Мгновенно. Вниз в подвал в клетку, на цепь. Захлестывая ее на горле, и в тот же момент волк вырывается наружу. Он ревет. Он бьется в клетке, он ломится туда…туда, откуда доносится ее запах. Самый сильный и невыносимый, самый ненормально-соблазнительный запах за все пятьсот лет его существования.

Допрос проходил в моем кабинете в присутствии двух банахиров, которые привели ее ко мне рано утром после казни. Опьяневший от ее боли и горечи, вкусивший страх и сожаление и ожидавший вспышку ненависти, но так и не нашедший ее в голубых глазах человеческой ведьмы.

Стоит передо мной в светло-голубом платье по колено, тонких чулках и ботинках на невысоком каблуке. Моя сестра умеет выбирать одежду, и этот цвет подчёркивает голубизну глаз смертной. Делает ее еще больше похожей на красивого мотылька с голубыми крылышками.

– Как ты узнала о покушении? Говори правду, или тебе отрежут язык!

Генерал Ахмати шагнул к девушке, но я поднял руку вверх, останавливая его.

– Я сам.

Встал с кресла и приблизился…сразу же жалея об этом, потому что ее запах тут же впился в мое сознание и одурманил его до легкой дрожи во всем теле.

– Я отправилась на кухню за десертом и услышала господина Баюла и…господина, которого Баюл назвал Бахтом.

– О чем они говорили?

– О том, что нужно вылить содержимое флакона в ваше вино.

Опускает глаза, и ее длинные ресницы бросают тень на нежные щеки, и у меня перед глазами ее запрокинутое лицо, растрёпанные волосы, задыхающийся рот. Первый рокот волка внутри в ответ на воспоминания, но сейчас утро и могу держать его на цепи.

– Что было дальше?

– Бахт передал флакон, он сказал, что смерть будет страшной и мучительной.

– И…

– И я решила им помешать…

– Зная, что ты умрешь?

Быстро посмотрела на меня, и от ее взгляда все тело наэлектризовалось. Опять смотрит на меня ТАК, будто я для нее имею значение. Нет, не как император, не как хозяин, а…как мужчина.

– А так бы умерли вы…

– То есть ты выпивала содержимое флакона и была готова умереть?

Кивнула и медленно выдохнула. Опять ее сердце бьется как бешеное, и я вижу по ее глазам, по затуманенному взгляду – она тоже думает о том, что было вечером.

– Бахт ваш зять, вы не можете… верить ей безоговорочно!

– Уже допрошен Баюл, и он сознался.

Отрезал я и приблизился к ней, принюхиваясь, не в силах отказать себе в том, чтобы втянуть снова этот невероятный аромат ее божественной кожи. Мне кажется, что я впервые вижу такой блеск в женских глазах. Я много раз смотрел в их глаза, много раз видел в них свое отражение. Но не такое, не эту заводь, в которой я сам казался себе божеством. Хер его знает, как это называется. Я зверина, не человек, меня боится каждая молекула этого воздуха, мне поклоняется даже моя собственная тень, никто и никогда не осмеливался произнести мое имя вслух, а эта девчонка…эта девчонка посмела назвать меня по имени, и я до безумия снова хочу услышать свое имя ее голосом.

КАК она его произнесла, с каким придыханием, с каким отчетливым волнением и призывом. Как будто сама насладилась его звучанием…И там за дверью, когда содрогнулась от наслаждения, прикасаясь к себе сама…за что уже должна была быть казнена…она простонала мое имя. И это дичайший кайф, это острейшее наслаждение понимать всю чистоту ее эмоций и жадно их жрать иссохшимся от лебезения, лжи и лицемерия существом.

Она не мечтала о свободе, не мечтала о деньгах, не мечтала о подарках или вкусной еде…она отдала свою карточку только ради возможности спасти меня. И спасла. Не зная о том, что яд бы не причинил ей вреда, только зверю. Не человеку.

– Арестовать Бахта!

– Господин!

– СЕЙЧАС!

Потом подошел к ней вплотную и тронул завитушку медовых волос.

– Ты знаешь, что за произношение моего имени вслух можно остаться без зубов и без языка?

– Да…Вахид!

Вскинул голову и жадно впился глазами в ее глаза. Чокнутая человеческая ведьма, но меня это развеселило, и я рассмеялся громко от всей души, увидел, как растягиваются в улыбке ее губы и как появляется нежная ямочка на розовой щеке. Схватил резко за лицо и притянул к себе.

– Извинись!

– За что? – нагло спросила и потерлась щекой о мои пальцы, а у меня тут же встал, сильно, до боли в паху, до разрыва мошонки. Так, что я чуть не застонал.

– За то, что произнесла мое имя вслух.

– Нет…я бы произнесла его снова и снова, даже если бы меня за это казнили.

Сумасшедшая, но я уже сам не понимаю, как глажу ее щеку, как потираю подбородок и оттягиваю нижнюю губу, на которой остались следы от моих зубов.

– Тогда скажи его снова.

– Единственный…

Не отводя взгляда от моих глаз, так, что я сам начинаю задыхаться. Развернулся и пошел к двери.

– Для меня Единственный!

Прошептала едва слышно, но этого было достаточно, чтобы мои губы растянулись в довольной ухмылке. Сучка…как же мне нравилось вот это ее нечеловеческое упрямство и бесстрашие, оно сводило меня с ума и заставляло поверить, что ей, и правда, нужен именно Я.