Глава 16
Корона на голове не всегда признак безумия, зато безумие – однозначно спутник любой коронованной особы. Дворцы и власть привлекают либо идиотов, ничтожно мечтающих о собственном возвышении над другими, либо тех, кто по праву обязан взять на себя ответственность за народ.
И у тех, и у других чувство самосохранения становится единственным важным из всех чувств, так как нет большего параноика, чем тот, кто окружён стражей.
(с) Ульяна Соболева. Позови меня
– Ты не можешь дать ей свою кровь! Это нарушит все наши законы!
Роксана бросилась к Вахиду и схватила его за руку, но он отбросил ладонь матери, глядя на нее сверху вниз. Полупьяная от слабости я смотрела на них из-под прикрытых век. Боль в спине и ломота в висках. Я действительно какая-то не в себе. И, мне кажется, я и сплю, и одновременно нет. Между мной и силуэтами императора и архбаа колышутся прозрачные занавески, ниспадающие с балдахина постели.
– Эта эскама спасла мне жизнь. Она выпила яд, предназначенный мне! Она приняла удар ножа от моего банахира, потому что бросилась защитить меня!
– Кто знает! Может быть, это она же и принесла тебе яд! Слишком ее много! Своевольная, наглая эскама давно должна была умереть!
– Архбаа! Вы забываетесь! В моем присутствии выносить приговоры может только судья Ларман, а не вы и ни кто-либо другой!
Глаза Роксаны расширились, и она отпрянула от Вахида, словно он ударил ее.
– Не забывайте, что кровь этой эскамы вернула вашей дочери возможность не корчиться от адской боли по ночам и избавила ее от обращения!
– Скоро нам предоставят перстни, и кровь этой эскамы не будет значить ровным счетом ничего. Убери ее подальше от нас, сын. Эта девчонка принесет нам неприятности. Ты до сих пор не знаешь, каким образом она попала сюда…
– Это буду решать только я! А теперь я хочу остаться здесь один!
– Наедине с эскамой?
Это был ее последний вопрос, потому что я услыхала, как открылась дверь. Видимо, ей на нее указали. Сердце тревожно колотится, потому что я понимаю, насколько меня ненавидит архбаа. Все ее естество кричало о том, что меня нужно уничтожить. А ведь я, наверное, и так скоро умру…яд и удар ножом сыграют свою роль.
Полог откинулся, и я увидела Вахида с завернутым по локоть рукавом черной рубашки. На моих глазах он поднес ко рту руку, и я услыхала звук, похожий на легкий прокол поверхности, по локтю Вахида потекла темно-бордовая кровь. Он наклонился ко мне и прижал руку к губам, приподнимая мою голову за затылок.
– Пей!
Скажи мне кто-то пару минут назад, что я это сделаю, меня бы стошнило…но едва моего языка коснулась солоноватая жидкость, я ощутила, как по венам потек кипяток, как он заструился по каждой извилинке, побежал вниз и вверх, наполняя меня сумасшедшим жаром.
– Самия…, шаан марх беранда…, – не понимаю ни слова, но по телу прошла адская волна дрожи от этого низкого голоса. И меня топит приливами кипящей лавы морока. Вся кровь закипела внутри. Шумно выдыхая смотрю на его лицо, жадно глотая самый дикий нектар…чувствуя себя превращающейся в животное. И смотреть на него – это все равно что уже гореть в самом пекле. Как же невыносимо он красив вблизи. Бледный, чуть заросший щетиной, и этот невыносимо тяжелый взгляд огромных зеленых глаз. Физически трудно его выдержать. Мое тело бешено откликается на этот взгляд и на бегущую внутри лавину…Со мной происходит что-то невыносимое, что-то, неподдающееся никакому определению. И я сильнее ощущаю звериный запах его тела, дыхания от чего мое собственное становится одним сплошным и оголенным нервом. Под кожей ощущается какое-то эйфорическое покалывание, как будто я приняла невероятный по своей силе наркотик. Отнял руку, а я потянулась за ней, облизывая губы и нагло вскидывая руку, чтобы удержать. Мгновение, и его ладонь легла мне на горло, не давая пошевелиться. От прикосновения едва слышно застонала, чувствуя, как в томлении закатываются глаза.
Какие же глубокие и пронзительные у него глаза, такие невероятно зеленые, как самая свежая листва, как заводь, как источник запредельного наслаждения. Мой пульс учащается, мое сердце начинает биться прямо в горле, в висках. Кажется, мне обещали смерть, если я буду смотреть в глаза Арха…Говорили, что меня унесет в самое пекло. Моя ладонь накрыла его запястье, обжигаясь в очередной раз о горячую кожу.
– Вахииид…ваше имя…
– Мое имя…что?
Спрашивает, и пальцы сильнее сжимают мне горло, они очень сильные, и я внутренне чувствую, что сожми он их сильнее, и у меня хрустнут позвонки.
– Единственный…для меня.
Наклоняется ниже, и теперь его глаза буквально сливаются с моими, заставляя меня дрожать еще сильнее. Не от страха, а от дикого неестественного возбуждения, от этого запаха и от вкуса его крови на своем языке.
– Хочу…хочу принадлежать вам…
Хочу, безумно хочу принадлежать ему в самом примитивном смысле этого слова, быть полностью его, настолько его, чтобы слиться с ним в единое целое. От касания пальцев к бешено бьющейся вене по всему телу вспыхивают точечные ожоги. Я начинаю задыхаться от понимания, что сейчас он прикасается ко мне и так близок, что я ощущаю аромат мужского дыхания. Он знает, насколько я помешана на нем? Насколько схожу с ума от этой близости. Понимает, что я готова умереть еще раз, лишь бы он вот так прикасался ко мне. Тихо застонала, и зеленые глаза вспыхнули фосфором. Привлек к себе, удерживая за горло, и вдруг через секунду его губы впиваются в мой окровавленный рот. И горло разорвало от потока горячего дыхания, сердце дернулось, вздрогнуло от сумасшедшего восторга. Безумным, ослепительным сумасшествием…его мягкие, горячие губы, такие властные и жадные на моих губах. Какие же они горячие, сумасшедшие и настолько желанные мною, что кажется, я сейчас умру от счастливой боли во всем теле.
Из моего горла вырывается стон адского наслаждения, от алчности, от бешеного возбуждения все мое тело трясет, и я сама вгрызаюсь в его губы, ощущая, как язык жадно лижет мой язык, как врывается мне в рот, как проникает глубже, сплетаясь с моим языком. Я никогда не целовалась…но я инстинктивно готова сожрать его рот, готова принять его язык как можно глубже, я чувствую поглаживание моего горла пальцем и вся взвиваюсь от остроты ощущений.
Оказывается, я жила только для этого поцелуя, оказывается, я для него родилась. Все мое существо глотает жадно и голодно его дыхание. Я вся превратилась в трепещущий и обезумевший голод. Вот что значит хотеть…вот она – полнота самого безумного и дикого желания, и жажда в сравнении с этим ничто. Как же долго я этого хотела и ждала, как же безумно я об этом мечтала.
И поцелуй так мало…так ничтожно мало. Я бы отдала ему всю себя, свое сердце, свои кости, свое мясо, всю свою кровь, если бы он попросил. Я бы могла вскрыть себе грудную клетку и вытащить для него свое сердце.
Но я бы не ограничилась этим…я нагло хотела брать, я хотела отбирать у него все, что было можно, и все, что нельзя. Готовая понести за это любое наказание. Как дикое, неприрученное и слишком голодное животное. Отчаянно жаждущее своего хозяина. До крови и до боли.
Как же по-звериному голодно он сдавил меня руками, набрасываясь на мой рот, прокусывая губы жадными поцелуями. Ни капли нежности, только яростная страсть, только сумасшествие, сжирающее обоих. И я не хочу никаких ласк, чтобы чувствовать себя живой, мне нужна эта дикая страсть. Целуя, кусает мои скулы, мою шею, откидывая мою голову назад, облизывая и оставляя мокрые дорожки на подбородке, возле уха, между ключицами. Его рот широко открыт, и я чувствую, как он цепляет кожу зубами, протяжно оставляя следы, засасывая ее. Раздирая на мне окровавленную тунику, высвобождая грудь, кусая самые кончики, всасывая их вместе с ареолой, жадно трепая, вылизывая между грудей капли моего пота, спускаясь вниз, чтобы скользнуть языком в ложбинку пупка и в то же время сдавить грудь обеими ладонями, поднимая вверх и рыча, как жадный зверь, который готов сожрать свою добычу, обглодать до костей.
Меня трясет от лихорадки, мне жарко и холодно одновременно, моя кожа дымится, мне кажется, я вся расплавилась и превратилась в воск, она стекает капельками пота между грудями, между ног…внизу, где все пульсирует, где все горит так, что мне хочется кричать от боли. Я словно под адским наркотиком. Трусики прилипли к взмокшей плоти, и я невольно трусь о кровать, извиваюсь от жажды, от того огня, который испепеляет все мое тело.
И вдруг резко отрывается от моего рта, с диким звериным рычанием толкает на кровать, вскакивает и через мгновение исчезает из комнаты. И, мне кажется, я успела увидеть вспышку фосфора в его глазах и клыки в оскаленном рте. Но это не пугает, я вскакиваю и бегу следом за ним, но дверь закрывается, ее заперли снаружи.
– Вахииид…
С криком, переходящим в стон, со слезами на глазах, стуча в дверь, ломая о нее ногти, прислоняясь к ней потной спиной, задирая платье, впиваясь в собственную плоть горячими руками, все еще представляя его губы на своих губах, зажимая твердый пульсирующий клитор пальцами и содрогаясь от оргазма сползти на пол, утыкаясь лбом в ковер, содрогаясь всем телом от конвульсий наслаждения и от разочарования.
Вышвырнул…побрезговал эскамой, выкинул. Плакать и дрожать от непроходящего возбуждения, как будто я под ужасными наркотиками, от которых хочется сдохнуть, настолько они ослепительны и сильны.
Потом ползти до постели, забираясь на нее и утыкаясь в нее мокрым от слез лицом, полуголая, в разодранной одежде.
До самого утра дрожать…как в лихорадке, ощущая жар во всем теле, пока не начала отходить и чувствовать, как сон обволакивает все мое тело. И сон словно избавление от мучительного голода плоти. Оказывается, нет ничего страшнее, чем жаждать кого-то телом настолько сильно, что эта жажда может причинить физические страдания, похожие на агонию.
***
Проснулась от шума где-то на улице, вскочила с постели, бросилась к окну. Ощущение невесомости и бешеной энергии. Я словно родилась заново. От вчерашней боли, от сумасшедшей лихорадки остались лишь отголоски. Боль в спине прошла, и голова казалась ясной, трезвой.
Но едва выглянула в окно, как все замерло внутри. Там…внизу к столбу была привязана та девушка, которой я отдала свою карточку, та, что согласилась мне помочь. Я… я же обещала, что с ней ничего не случится. Я же поклялась, что накажут именно меня.
Она была совершенно голой на морозе. Ее волосы обрезали, и теперь они валялись рассыпанные у ее ног. Когда палач поднял руку с хлыстом, я громко закричала:
– НЕТ!
На меня подняли головы, палач на секунду замер, но рука Вахида опустилась, отдавая приказ бить. Хлыст ударился о спину несчастной, и я сама дернулась всем своим существом, прижимая ладони к окну. Под адские крики жертвы я сама корчилась от боли. Все это время ОН смотрел мне в глаза. Не отрываясь, не отводя взгляда ни на секунду. Пока по моим щекам текли слезы, и девушка слабела, стонала и наконец обмякла, и перестала кричать…а приказа остановиться все еще не было. Я сама взмокла и распласталась на окне, ощущая каждый удар фантомно.
Я молила взглядом, я билась в стекло. Но он просто смотрел, вздернув подбородок. И через этот взгляд, полный какого-то дичайшего удовольствия, какого-то сумасшедшего наслаждения я вдруг всецело ощутила и поняла – это не ее приказано наказать, а меня. Он отдает мне, транслирует боль несчастной девушки, заставляя ощутить каждый удар всем своим существом.
Когда мертвое тело отвязали от столба и унесли, он все еще смотрел мне в глаза, не давая отвернуться и оторвать взгляд. Смотрел так, что мне казалось, этот хлыст опускается на мою спину, и это я уже почти мертва от боли и потери крови.
Обессиленно прижалась лбом к окну, а он наконец-то отвернулся и, отчеканивая каждый шаг, направился обратно в дом. Так же молча разошлась толпа. Только на столбе остались висеть окровавленные веревки.
Я рухнула на пол, зашлась в немом крике…чувствуя, как стихает боль и отпускает судорога. Только что из-за меня умер человек…только что из-за меня забили до смерти несчастную эскаму.
Через несколько минут ко мне в комнату вошли, и мне на стол положили испачканную кровью карточку. Дрожащими пальцами я взяла ее и сдавила в ладони.
Сомнений не осталось – эта казнь была предназначена именно для меня. Таким образом меня наказали за своеволие и дерзость.
– Вам велено передать, что так будет каждый раз, когда вы посмеете ослушаться и нарушить законы этого дома.
И…мне поклонились. Его черный банахир отвесил мне поклон, как госпоже.