Глава 15

Молчание – самый лучший способ развязать язык любому. Один из сильнейших психологических инструментов. Насилие в самом чистом виде. Одно из самых жестоких моральных издевательств. Хочешь заставить кого-то нервничать – просто молчи. Выжидай. Он заговорит сам. Не голосом, так взглядом, обеспокоенным, бегающим, или, наоборот, слишком напряжённым. Ладонями, вспотевшими, судорожно сжимающими пальцы. И запахом волнения или страха. Он раздражает ноздри, вызывая чёткое желание напугать сильнее, заставить испытывать ужас, почувствовать, как сворачиваются в тугой узел страха и непонимания все внутренности оппонента.

(с) Ульяна Соболева. Позови меня

– Госпожа хочет, чтобы ты приносила ей завтраки и сидела с ней пока она ест. Возможно, она так же захочет с тобой обедать и ужинать.

Мируза – управляющая штатом прислуги и полностью отвечающая за все, что происходит в покоях Айше. Я с ней познакомилась еще несколько дней назад, но официально ко мне она пришла только вчера после того, как я отдыхала еще целый день после «процедуры» сдачи крови. Есть люди без возраста. Люди, которым невозможно определить сколько лет. Такой была МИруза. Высокая, худощавая, одетая во все черное с полностью покрытой головой. С очень ровной спиной, прямой плывущей походкой. Каждая складка на длинном платье отутюжена, воротник стоит колом, пуговицы на манжетах блестят. В ее нагрудном кармане торчит черный шелковый платок.

Потом я узнаю, что Мируза скорбит по мужу и двум сыновьям. Как и когда они погибли, мне никто не рассказывал, а сама женщина не располагала к разговорам.

– Я пришла рассказать тебе о твоих обязанностях. С сегодняшнего дня ты – личная прислуга и компаньонка госпожи Айше. Это означает, что ты должна быть рядом и приходить по первому ее зову в течение суток в любое время. Я начну с того, что тебе запрещено…а потом упомяну, что именно разрешено.

Я кивнула, продолжая сидеть на постели и не зная, как правильно себя вести. Можно ли мне разговаривать.

– Ты продолжаешь оставаться эскамой – то есть личной вещью правящей семьи. В этом плане ничего не изменилось и никогда не изменится. Тебе так же запрещено приближаться к наложницам, императору, посещать те места, которые посещают они, прикасаться к их вещам. Ты должна носить перчатки и не смотреть в глаза господам, а только в ноги. Говорить, когда позволили…Нарушение законов дома – казнь. Повторять их я не стану.

Ну почти ничего не изменилось. Могла и не рассказывать, мне все это вбили в голову очень доходчиво.

– Теперь то, что можно. С сегодняшнего дня тебе можно приходить на кухню, ты можешь относить госпоже еду, закуски, питье. Ты сама можешь получать на кухне для себя сладости и закуски. Ты в них не ограничена. Таково желание госпожи Айше и доктора Лучано.

Да…меня надо хорошо кормить, так как они забирают мою кровь.

– Тебе выдадут одежду, и ты больше не должна носить форму эскамы. Тебе можно гулять в саду с четырех вечера до шести, можно пользоваться библиотекой.

Эти ее последние слова обрадовали меня до невозможности. Я видела библиотеку в этом доме – это огромное помещение с высоченным потолком посередине дома, стены уходят вверх метра на три, и все они заставлены книгами. От одной мысли об этом даже начали дрожать руки. Меня поймут люди, которые до безумия, до фанатизма любят читать и для которых книга – это самое дорогое сокровище мира. Для меня книга была всегда дороже любого золота. Я покупала книги каждый раз, когда появлялись лишние деньги. Могла, не раздумывая, купить вместо сладостей или косметики. «Нет ничего дороже книги, моя девочка. Книга несет свет, даже если в ней заключается тьма. Книга всегда чему-то учит. В книгах заключен целый мир».

– Отбой строго в десять. Никаких прогулок. Закрыться у себя в комнате. Поняла?

Я кивнула.

– Меня предупредили, что ты своевольная и наглая. Я так тебе скажу – пока тобой довольна Айше, я тебя не трону, но, если ты ее огорчишь или разозлишь, я лично позабочусь о том, чтобы с тебя сняли кусочки кожи наживую.

– Я ее не огорчу.

– Очень на это надеюсь. Иначе берегись меня лично! Айше мне дороже дочери!

Я ни на секунду не сомневалась, что она на это способна. По ее страшным черным глазам было видно, что ей доставит особое удовольствие причинить мне боль. Они все относятся к нам, как к людям второго сорта…даже не как к людям, а как к мясу, как вещам. Вещи ни на что прав не имеют.

– Вот это карточка, по которой ты можешь получить еду пока открыта кухня. До восьми вечера. Тебе можно брать двойную порцию шоколада, соков, сладостей. Только смотри не набери лишний вес!

Когда она ушла, я какое-то время сидела на постели, прислушиваясь к своему организму, и отголоскам слабости, и шуму в ушах. Но к вечеру мне стало намного лучше. И даже захотелось есть. Так как мне можно выходить из комнаты, можно идти на кухню и в библиотеку, то я пойду получу свою порцию вечернего десерта и возьму книгу почитать. Тогда и ночь пройдет не так страшно.

Я выбралась из комнаты и впервые пробралась на кухню. Мне выдали пластиковый поднос с куском вишнёвого пирога, чашкой крепкого чая и двойной порцией шоколада. На кухне на меня смотрели с нескрываемым любопытством.

– Новая компаньонка госпожи Айше…

Шептались они и клали мне побольше вкусного. Предлагали разные сладости, сливки, кофе, какао. В основном на кухне работали мужчины, и они пытались мне угодить. Впервые в этом доме кто-то пытался мне угодить.

– Я – Фаюг, и я отвечаю за распределение пищи. Если что-то захочешь вкусненькое – это ко мне. А это Баюл. Он главный повар…Захочешь чего-то необычного, скажи ему, и он о тебе позаботится.

Фаюг был тучный, огромный мужчина с длинными усами и лысой головой, а Баюл наоборот – худощавым, чисто выбритым с жидкими полосками серых волос. Они оба добродушно улыбались. Вообще в этом доме впервые кто-то улыбался. И мне это показалось настолько восхитительным, что я неожиданно для себя расслабилась и попросила еще мармелада и орешков.

Отнесу в комнату, возьму книгу, и это будет самый прекрасный вечер за все время моего пребывания в этом доме. А еще мама говорила, чтобы хорошо спать, в чай можно добавить молока или сливок. Сейчас вернусь и добавлю и…

Я остановилась, услышав тихие голоса, они доносились с маленького коридорчика неподалеку от кухни.

– Вот здесь…ровно три капли.

– Я смогу, только если Фаюг даст опробовать ужин лично мне.

– Даст. Жирдяй терпеть не может красное вино, у него рожа покрывается пятнами.

Я насторожилась и слегка выглянула из-за угла. Заметила двух мужчин. Одного из них я сразу узнала – худощавый Баюл, который выбирал для меня зеленый виноградный мармелад, а второго я встречала один раз…на инициации. Он стоял рядом с красивой, высокой женщиной неподалеку от Роксаны. Подтянутый, сильный, с аккуратной черной бородкой и смуглым, неприятным лицом с длинноватым носом с горбинкой. Он не слуга и не охрана. Он из семьи, и это сразу видно. Внутри стало как-то неприятно, и сердце почему-то тревожно сжалось.

– Если он…сами понимаете почувствует… Он же пробует еду императора самый первый и…

Бахт что-то шепнул очень тихо, и я не услышала, что именно он сказал Баюлу.

Тот протянул повару маленький флакон.

– Ты должен это сделать ради всех нас…иначе, сам знаешь, скоро будет смена персонала. И вряд ли тебя просто отпустят домой. Отсюда никто живым не уходит.

Баюл поклонился и сжал флакон в ладони.

– ОН должен отужинать и запить свой ужин этим вином сегодня вечером, позаботься, чтобы индейку и бутылку французского домашнего вина отнесли в императорские покои.

– Да, господин Бахт. Я все сделаю.

Я отпрянула в сторону и прижалась к стене, когда человек с бородкой прошел неподалеку от меня и скрылся в недрах длинного коридора. Тяжело дыша, я смотрела перед собой и чувствовала, как дрожит в моих руках поднос. Они задумали отравить Вахида…Баюл и вот этот черный мужчина, которого назвали Бахтом.

Она испуганно осматривалась по сторонам и судорожно глотала воздух, пытаясь вырвать свою руку из моей. Но я уже не могла остановиться, я приняла решение, я должна была это сделать.

– Мне отрежут голову! Не тебе! Скажи, что я на тебя напала! Я ударю тебя…останется след, кровь. Все сверни на меня. Тебе поверят, я подтвержу. Разве ты не хочешь иметь вот это?

И покрутила карточкой у нее перед носом, зная точно, что ни у одной эскамы нет такой привилегии – есть, когда вздумается и что вздумается. Их кормят строго по расписанию. И часто могут оставить без ужина в наказание. Но с этой пластиковой штукой она никогда не будет голодной и сможет кормить и своих подружек тоже.

– Карточка и крестик!

Она осмотрелась, выглянула за угол, потом снова на меня.

– Ладно. Давай…Там за туалетом.

– Пересидишь в кабинке, потом сделаешь вид, что была без сознания.

– Карточку!

– Сначала дай свою одежду и закройся в кабинке!

– Сильно не бей…я еще могу попасть на отбор. Зубы не выбей!

– Не выбью.

Я ударила ее кулаком по губам, намеренно, чтоб выступила кровь, потом быстро переоделась в тунику, надела прозрачную повязку, скрывающую низ лица и оставляющую открытыми только глаза. Когда девушка закрылась в кабинке, просунула снизу карточку.

– Держи…крестик спрятан возле статуи девочки с крыльями. Справа.

– Чокнутая. Тебя просто уничтожат. Тебя ждет страшная смерть….

Нет, страшная смерть ждет Вахида, если он выпьет это вино. Выбежала из туалета, как меня схватила за руку чужая манхар, чьего имени я еще не знала. Она присматривала и руководила эскамами из обслуги дома.

– Где тебя носит?

– В туалете!

– Быстро взяла поднос и пошла. Быстро!

Шикнула на меня и замахнулась указкой, я поспешила взять поднос из рук парня, работающего на кухне. В нос ударил запах сдобы и изюма. Задержав дыхание, быстро пошла вслед за остальными девушками. Я впервые попала на ужин императора и его семьи. Там были все они…все те, кого я видела на инициации. Странные традиции – никто не сидел за столом, они все устроились на подушках на полу, перед ними расстелена длинная белоснежная скатерть с цветным орнаментом в виде вышивки цветов и завитушек. На ней расставлены блюда, кувшины, пиалы, тарелки. Стол ломится от еды, от различных блюд, салатов, соусов, мяса и овощей.

Играет красивая музыка, ненавязчиво, на заднем фоне. В камине потрескивает огонь. В зале очень тепло, но не жарко, воздух наполнен запахами вкуснейшей еды и пряностей.

Так что желудок буквально сворачивается от голода. Но мне сейчас не до этого… я вижу Вахида.

Этого достаточно, чтобы у меня перехватило дыхание, и сердце застучало прямо в горле. Ослепленная, готовая упасть на колени от одного взгляда на эту величественную мужскую красоту. Внутри опять трепещут крылышки…взмахивают вверх и вниз, вызывая трепет во всем теле.

Он сидит во главе стола на черных подушках с золотыми кисточками, одет также в черное, одна нога согнута в колене, другая вытянута вперед. Рядом с ним по правую руку восседает его мать Роксана. Величественно красивая, прямая, как струна, в красивом коричневом костюме, ее волосы собраны на макушке в замысловатую прическу, и лицо кажется очень молодым и одухотворенным. Пальцами, унизанными кольцами, она придерживает в руке кусок пирога, а в другой бокал. Слева от НЕГО сидит та самая женщина…с красивыми бархатными карими глазами и черными волосами. Она одета во все красное, и рядом с ней три девочки. У всех материнские темные глаза и такие же черные волосы. Но….но внутри все сжимается и сворачивается от понимания, что это дочери Вахида. Дочери и его наложница…любимая наложница Гульнара.

Любимая. Наверное, я могла бы жизнь отдать, чтобы стать для него хотя бы кем-то, даже не любимой, а хотя бы просто той, что могла бы прикасаться к его глазам и ресницам. Кем-то, кто имеет право вдыхать его запах и называть его по имени.

Потом…спустя время я узнаю, что никто не имеет права называть по имени императора, только его мать.

Семья не обращает внимание на служанок. Они что-то обсуждают, улыбаются, выпивают. Только Вахид молчит, он смотрит поверх голов, и мне кажется, он совершенно не сосредоточен на своей семье. Он где-то далеко мыслями. Когда ему подносят поднос…. Я все еще очень далеко. Перед императором ставят индейку, кладут закуски и наполняют его бокал вином из кувшина. Почему я так далеко? Почему я онемела?

– Нееет! – громким воплем, и все головы оборачиваются ко мне, а рука императора все же подносит бокал к губам.

Я уронила свой поднос, сильно толкнула девушек впереди, я бежала к нему и словно в замедленной съемке видела, как банахиры срываются с места, как несутся ко мне, но я почти рядом, я уже вижу, как он вскидывает голову, как расширяются от удивления зеленые глаза, как расширяются зрачки, когда я выхватываю бокал и залпом выпиваю его сама.

– Какого хрена! – рявкнул император, не спуская с меня глаз.

Горло опалило алкоголем, меня схватили сзади, повалили на пол. Где-то в спине взорвалась острая боль, но мне уже все равно. Я отняла…бокал. Я успела.

Бокал покатился вперед, несколько раз перевернулся. С рычанием к нему выскочила мелкая собачка, набросилась, схватила зубами. Я смотрела то на Вахида, то на эту собачку…которая вдруг упала, захрипела, из ее рта пошла пена, она задергалась и замерла, застыла, глядя остекленевшими глазами на гостей. Кто-то истошно закричал…но в основном все молчали. Застыли. Замерли и окаменели. Император смотрел на меня, стиснутую, схваченную за волосы и за шкирку его банахирами. Потом медленно встал и в два шага оказался около меня. Мои волосы упали мне на лицо…повязка перекосилась. Он наклонился и содрал ее, выдохнул, всматриваясь мне в лицо.

– Яд…

– Императора хотели отравить…

– В бокале был яд…

– Эскама выпила яд…

– Убрали руки! – рявкнул и поднял меня с пола, удерживая всей силой своих мощных пальцев.

– Кто?

Глядя мне в глаза….я перевела взгляд на Бахта, который весь побледнел и сидел прямой как будто проглотил спицу. Долго смотрела на него, не в силах указать пальцем, только кивнула.

– Ложь! – рявкнул он – Эта сука лжет!

А у меня все плывет перед глазами, и ноги становятся ватными, становятся какими-то пластмассовыми. Наверное, яд уже действует или меня…или меня ранили его банахиры. Ведь их реакция мгновенная.

– Взять!

Одним кивком, и я уже не вижу, как схватили и уводят Бахта, я только смотрю в ЕГО зеленые глаза и чувствую, как сознание от меня уплывает, как я висну на его руках. Как расширяются его глаза снова, как он отнимает руку от моей спины и смотрит на кровь у себя на ладони, как открывается рот и перекашивается, когда он орет оглушительно:

– ВРАЧА!

– Вахид…, – одними губами.

– ВРАЧА! БЫСТРО!

И поднимает меня на руки…последнее, что я вижу, это его взгляд, эту бесконечную изумрудную даль, которая уносит меня в дикие горные леса, и яркое небо кружится перед глазами.

Вахид…Переводится, как единственный. Для меня он единственный…Теперь я это знаю точно.