Глава 14

Что я тогда понимала. Глупая. Но первую боль от невзаимной любви помнят все. Ее не забываешь даже с годами. От нее остается самый первый шрам на сердце. Пусть тонкий, незаметный, но запоминающийся навсегда.

(с) Ульяна Соболева. Позови меня

Чуда не случилось. И меня уволокли из залы под руки, бросили в темный подвал, в самую сырость и холод…Бросили до самой казни. Потому что меня точно теперь казнят. И я знала, на что иду, знала, чем рискую. Жалела ли я? Нет. Я никогда не пожалею ни об одном шаге, сделанном навстречу своему королю-солнцу, потому что моя страсть к нему граничила с безумием. Я была не в силах от нее отказаться, меня словно тянуло на непреодолимом уровне, настолько неестественно сильном, как будто этот мужчина был наркотиком, и я всецело зависела от слабого дуновения аромата его тела, превращаясь в дикую необузданную свихнувшуюся рабыню.

Но оно того стоило. Те самые секунды, когда его глаза смотрели в мои и…рука так и не поднялась, не взмахнула мне убираться. Пока танцевала, ощущала на себе его тяжелый взгляд, его такую невероятную ауру великолепия и силы. И ощущение связи…словно от меня к нему тянется невидимая нить, невидимая, но в то же время покрытая колючими ржавыми иголками моей кровавой одержимости. И понимание…если я так схожу с ума сейчас…то если он когда-нибудь прикоснется ко мне, я окончательно стану никем.

И рядом все исчезают, перестают существовать все, кроме нас. Пока не раздается истошный крик шатенки, которая врывается в залу и начинает орать. Выбралась-таки из ванной, или кто-то вызволил ее, ошалевшую от злости.

– Это мой танец…мой. Она украла его у меня. Смертная. Она смертная. Эскама. У вас в зале танцует низшая…позор! Стыд! ЖАДРАН*1!

Она выкрикивала это слово на горном языке…языке, который часто срывался с языка некоторых, и который я не понимала.

Бьющуюся в истерике наложницу выволокли из залы, пока она тянула ко мне скрюченные руки и билась в яростных спазмах бессильной злобы. Музыка резко смолкла, и я увидела оледеневшее лицо императора. Он стиснул челюсти и резко отвернулся от меня, кивнул коротким кивком своим людям, и меня тоже схватили под руки и протащили по полу, как тряпку.

– Скандал! Это неслыханно! – раздались голоса вокруг.

– Наглая тварь! – вторили один следом за другим, вперемешку с неизвестным мне гортанным языком.

– Низшее отродье!

– Пороть! Содрать кожу живьем!

– Это ее последние секунды!

Меня тащат, а я смотрю только на него, только на возвышающуюся надо мной фигуру, на эти огненные и в то же время ледяные зеленые глаза. Потому что они провожают меня…из-под сошедшихся на переносице ровных бровей. А ведь я дотанцевала почти до конца… и его длинные пальцы не прогнали меня. А ведь он знал, кто я такая, и понимал…не мог не понимать, что я натворила. Тогда почему дал мне закончить танец, почему продолжил смотреть…почему? Это огненное «почему» обжигало тело, как плетью. Это «почему» стало какой-то молитвой для меня, каким-то спасением от понимания, что теперь меня ждет адская боль и расплата.

Архбаа, ее свита, все те женщины, которых ОН отверг, никто из них не простит мне этого своеволия и того, что он СМОТРЕЛ. Того, что я была единственной, кому не махнули рукой. Я уже ощутила этот жгучий прилив всеобщей ненависти. Он окутал меня ледяным смерчем.

Когда меня вывели из залы, ко мне подлетела Раммар и со всей силы ударила по лицу, содрала с него ткань, сдернула с головы шлейф.

– Тварь! Ты что себе позволила! Ты что натворила, мерзкая сука? Как посмела! Ты…знаешь, что тебе за это будет? Утром с тебя снимут кожу живьем, тебя привяжут к столбу и будут срезать с твоей спины куски плоти. Ты будешь молиться о смерти! Ты будешь ее жаждать! Увести!

– Но…этот танец был моим, и он меня не выгнал…не выгнал! – воскликнула я, не боясь уже ничего. Мне все равно. Если я и так умру. Пусть колют мне язык, пусть отрежут его.

– Ты эскама! И тебе никогда не попасть в постель повелителя! Никогда! Запомни это! Таковы законы этого дома. И не тебе их менять! И за своеволие ты жестоко поплатишься!

– Пусть! – крикнула и схватила ее за руку, – Пусть! Значит, такова моя участь…но я была той эскамой, которая оказалась лучше любой вашей…высшей! Или как вы там себя называете! Император меня заметил…А законы…они созданы для того, чтобы их нарушать!

Ударила еще раз, и я ощутила во рту привкус собственной крови.

– Чтобы казнить! Здесь законы никто не нарушает!

В подвале было сыро и грязно, меня швырнули прямо на пол, лицом вниз. И какое-то время я лежала и смотрела в одну точку…потом привстала и облокотилась о стену, прикрыла глаза. Говорят, любовь начинается со счастья, но моя любовь началась со страданий. Она стала для меня проклятием с самой первой секунды. И я чувствую, как горят и плавятся крылышки мотылька, как им больно расправиться, как они трепещут и болезненно вздрагивают. Наверное, сегодня их вырвут вместе с мясом.

Дверь в подвал отворилась неожиданно, и от ужаса я подскочила и отпрянула назад, быстро попятилась от вошедших банахиров. Это были именно они, и от страха у меня на затылке зашевелились волосы, я буквально онемела и оглохла. Меня вывели из подвала и повели…внутрь дома. Когда я ожидала того, что сейчас выволокут на улицу и привяжут к столбу на площадке возле особняка. Я лишь успела заметить, что все еще глубокая ночь, и рассвет даже не начал заниматься у горизонта. Увидела в окне кромешную тьму, и мои глаза крепко закрыли повязкой. Дрожа всем телом, я шла следом за банахирами куда-то, куда они меня вели. Пока не оказалась в каком-то помещении. Судорожно сглотнула, услышав сдавленные захлебывающиеся стоны и мучительные всхлипывания.

– Мы привели ее, госпожа. Как вы и велели.

– Пус…ть…по…до..й…дет

Голос срывается на низкие ноты, на рычание и хрипы. Я его не узнаю. Кажется, будто этот голос ломается, кажется, что с ним происходит что-то жуткое. И меня подводят куда-то. Я тяжело дышу, мне страшно, и мне кажется, что…что сейчас случится нечто такое, что способно свести меня с ума. Что-то, о чем я догадывалась… и в то же время боялась даже поверить, нечто животное, ужасное, то, что тогда преследовало меня снаружи в ту ночь, когда меня окружили волки. И этот мускусный звериный запах. Сейчас я его чувствовала так отчетливо, что казалось, я задохнусь.

– Снимите…повязку.

С моих глаз срывают повязку, и от ужаса я не могу даже закричать – передо мной не человек. Передо мной нечто среднее между человеком и чудовищной тварью, поросшей черной шерстью. И сквозь эти ужасные клоки шерсти, раскроенное напополам лицо я… я узнаю черты лица Айше. Ее глаза затянуты мучительной плевой, она выгибается на постели и кричит… а я вижу, как изламывается ее тело, как хрустят кости и выступает кровь в местах выламывающихся конечностей.

– Божеее… – срывается с моих губ хриплый возглас.

– Нет…здесь…бога…

Хрипит несчастная и снова выгибается, ее рот…он превращается в пасть, и из него сочится кровь. Мне кажется, я попала в ад, кажется, я попала в самую преисподнюю и вижу кошмар наяву.

«Я не человек…они не люди» пульсирует в голове и бьёт набатом по венам.

– Давайте попробуем! – слышится чей-то голос сзади, и только сейчас я замечаю низкорослого старика с седыми волосами, одетого в белый халат. – Взять ее!

Меня, онемевшую от панического страха, хватают, насильно сажают на стул, запрокидывая голову в сторону, отбрасывая волосы с горла. От дикого ужаса я трясусь до такой степени, что кажется, я сейчас откушу себе язык.

– Нет! – хрипло кричит Айше…потом поворачивает ко мне свою изуродованную голову наполовину волка, наполовину человека, и я…ошалевшая от ужаса, в полуобмороке смотрю, как она тянет ко мне руку-лапу с окровавленными пальцами.

– Я…я умираю каждую ночь…я…

В светлых глазах блестят слезы, и я вижу, какие нечеловеческие мучения терзают ее тело.

– Я…могу помочь, да?

– Да…я…не хочу убивать тебя…эскама…согласись дать мне свою кровь… и может, мне станет легче. Может… а может, и нет. Ты можешь отказаться.

И закричала, снова выгнувшись и выкатив глаза, руки судорожно сжались, стянули простыни, ее голова заметалась по подушке.

– Я согласна…что я должна сделать?

Седоволосый старик приблизился ко мне с иглой в руке и проводами.

– Дашь ей свою кровь добровольно столько, сколько потребуется!

– Не убей! – хрипло крикнула Айше и схватила врача за руку, – Убьешь – сдохнешь сам…обещаю!

И ее глаза закатились, а я повернулась к нему и протянула руку.

– Берите сколько нужно…я согласна.

Я не знаю, в какой момент перед глазами все поплыло, и я начала погружаться в вязкий туман беспамятства. Наверное, после того как старик сказал, что надо еще, что этого слишком мало. Именно так и сказал.

– Отлично…но этого слишком мало.

У него сухой голос, похожий на шелест осенней листвы под ногами. И мне кажется, я вижу эти осенние листья. Как они летят и кружатся, взмывая вихрями вверх в ясное небо.

Я не видела, сколько крови они у меня берут. Мне было страшно смотреть на иглы, на трубки. Я с детства всего этого боялась. Теряла сознание на уколах от страха. Все, что связано с венами, вводило меня в состояние шока.

Постепенно мое тело становилось невесомым, становилось каким-то легким и очень нежным, как пушинка. Я закрывала глаза и взлетала все выше и выше. Так похожа себе на те самые листья. Пока не услыхала где-то далеко:

– ХВАТИТ!

Резкое, отрывистое, знакомым до боли голосом. Настолько въевшимся в мозги, что от одного его звучания я погрузилась в полнейшую тьму с ощущением полного блаженства.

Мне ничего не снилось долгое время. Я не помнила своих снов с тех пор, как появилась в этом доме. Как будто кто-то выключал нас вечером и включал утром, или мозг так боролся со стрессом и постоянным страхом. Так хотела увидеть маму, или свой дом, или птиц за окном. Но видела только потолок и стены своих комнат. Раньше ужасающе белые, а теперь украшенные лепкой, зеркалами и мрамором.

А сегодня…сегодня я вдруг видела сон. Как лежу на широкой постели с прозрачным черным пологом с обеих сторон, на очень упругом матрасе в чистом благоухающем жасмином шелке. Моя голова запрокинута назад, а волосы разметались по подушке и щекочут мне щеки. Мое тело все еще невесомое, легкое, будто чужое…словно тело бабочки с тонкими крылышками. И я вижу, что со мной рядом кто-то стоит. Даже больше – я ощущаю запах. Тот самый, звериный, будоражащий аромат, впивающийся во все мое тело тоненькими иголочками.

Вижу силуэт, ноги, вижу руку, расслабленную, с перстнями на длинных пальцах. Один из перстней массивный, большой. Это золотая голова волка с раскрытой пастью и сверкающими глазами-бриллиантами. Я уже видела этот перстень…на руке Вахида.

Потом эта рука тянется ко мне, и я ощущаю, как на мое тело наползает что-то мягкое, теплое, оно окутывает меня коконом и становится очень уютно и тепло. И мне так хорошо. Мужские пальцы касаются моего плеча, трогают мою кожу, поднимаясь вверх. Проводят по щеке, по подбородку, убирают прядь волос со лба. Я чуть приоткрываю тяжелые веки и…вижу ЕГО лицо. Оно слишком ослепительно, чтобы не пробить туман моего марева, чтобы не заставить вздрогнуть обессиленным телом. Глаза в глаза. Как же больно смотреть на само солнце. Я хочу, чтобы эти мгновения не кончались.

Прикосновение тягучее, как патока, горячее, как кипяток. И если я умерла, то оно того стоило, потому что меня касается его рука. Эти пальцы гладили мою щеку, и я не знаю, как осмелилась схватить эту руку и поднести к своим губам, чтобы прижаться ими к пальцам и ощутить, как эта самая рука дёрнулась.

Но ведь это сон, а во сне я могу…могу тронуть его, во сне все можно.

Не убирает пальцы. Они около моих губ. Дрожащих, полуоткрытых, касающихся его запястья, фаланг. Проводит большим по верхней губе, цепляет нижнюю, оттягивая вниз, снова гладит скулу и потом накрывает мои глаза, заставляя сомкнуть веки. Что-то гортанно говорит на своем языке. И его голос вкрадчиво ласков, если вообще он может быть таким. Я хочу, чтобы он не замолкал, чтобы сказал еще что-нибудь.

– Самия…Самия… – это то, что мне слышится, что он говорит, когда трогает мои глаза кончиками пальцев и проводит ими вниз, цепляя ресницы.

Я слышу удаляющиеся шаги, и мне хочется закричать «НЕТ», но мне слишком хорошо. Меня трясет от того, что мои губы касались его руки. Я хочу спать дальше, я хочу умирать, если это смерть…

***

– Пульс в норме. Дыхание в норме. Показатели крови немного занижены, особенно гемоглобин, но все восполнимо. Хорошее питание, витамины, свежий воздух, и мы все бесценные ресурсы сможем пополнить.

Сухой голос врача заставляет полностью прийти в себя и открыть глаза. Точнее, приоткрыть их и вслушаться в то, что происходит.

– Мне приказано знать все, что происходит, и доложить императору.

– Все отчеты будут у вас на руках через час.

Потом мою щеку похлопали.

– Открываем глаза и приходим в себя. Ты уже давно не спишь, я все вижу.

Приоткрыла сначала одно веко, потом другое.

– Посмотри на мой палец.

Провел пальцем возле моего лица, потом в другую сторону, потом вверх и вниз. Пощелкал у моих ушей, ущипнул за руку.

– С реакцией все нормально. Вставай.

Подал мне руку, помогая сесть на постели.

– Голова не кружится?

– Немного.

– Ну, немного не страшно. С сегодняшнего дня ты будешь каждый день приходить ко мне и сдавать анализы. Сейчас тебя покормят, и ты примешь вот это.

Протянул мне пузырек с таблетками.

– Каждое утро перед едой. Возможно, будет еще.

Я отставила пузырек на тумбочку и свесила ноги с постели.

– А как…как она?

– Кто – она?

Вопрос разозлил. И я подалась вперед.

– Та, из-за кого вы сейчас спрашиваете, не кружится ли у меня голова. Ей стало лучше?

– Мне не велено об этом говорить с кем-либо и уж тем более с тобой.

Ясно. Этот сухой букашка-старикашка ничего мне не скажет. Он все складывал в свой небольшой саквояж и больше не обращал на меня внимание.

– Почему вы не скажете именно мне? Ведь если моя кровь помогла ей, я имею право об этом знать. Это моя заслуга!

Мои слова старика разозлили, и он посмотрел на меня исподлобья, а потом зашипел.

– Я бы на их месте забрал все, заморозил и использовал для изготовления лекарства годами. Но тебя, какого-то черта, оставляют в живых, и мне это непонятно. Такие, как ты…только могут помешать. Это неправильно. Я знаю. Я чувствую. Они…они еще пожалеют.

Он вышел из моей спальни, прикрыв дверь, а я посмотрела на пузырек, и мне почему-то не захотелось из него ничего пить. Я спрятала его под подушку и подошла к окну, а потом вздрогнула от неожиданности.

Внизу гуляла Айше. Она почти не хромала. За ней прыгал следом черный пес, очень похожий на волка. Но не из тех…что я видела. А обыкновенного волка, лесного.

И вдруг по позвоночнику прошли адские мурашки ужаса – а ведь в этом доме живут ДРУГИЕ. Живут звери. Те, кто днем обращаются в людей, а ночью становятся хищниками. Теми самыми, которые тогда окружили меня во дворе. И эти хищники – это семья Вахида и ОН САМ!

_______________________________________________________________________

1*Жадран – позор (язык горных волков, прим. автора)