Глава 13

Меня везли. Не знаю, какую многоходовку пытался разыграть Седой, но во избежание лишних рисков он запретил Дилану ехать со мной, и это решение никто не пытался оспорить. Кто там что говорил, я уже не слушала — просто лежала, разодетая в тёплую одежду и укутанная одеялом. Непрекращающийся озноб измотал моё тело, стало труднее концентрировать внимание на чём-либо.

Ах, да, меня везли. Личному водителю Владимира Александровича было поручено доставить меня к Волчьей горе и передать охотникам.

Если честно, есть разница: умирать в тишине или под пытками. Они решили отдать меня им, сами не зная, что там будет. Может, меня запинают так же, как ту молодую волчицу, которой я так и не сумела помочь? Или будут издеваться надо мной долго, в отместку за массовое убийство в заброшенной тюрьме? Плюс восемнадцатая жертва добавилась к списку моих «побед». Я выровняла счёт своих лет и убийств, как символично… Если уж умирать, то сыграв в ничью.

Было уже темно, когда меня привезли в назначенное место. Прямо на краю обрыва стояла огромная черная машина. Значит, меня уже ждали. Водитель вышел и направился к людям.

Отправив Дилану сообщение, что мы прибыли, я отключила телефон и оставила его в бардачке между передними сидениями. «Так будет безопаснее для всех. — решила я. — Хотя… Филин всё равно как-то узнал номер мобильного Дилана».

Кто-то открыл дверцу. Я, трясущимися руками хватаясь за сидения, выползла, но как только моё тело приняло вертикальное положение, сознание отключилось.

Больше о том вечере мне вспомнить нечего.

Я проснулась (не иначе сказать) в некой красно-бордовой комнате с режущими глаз белыми полосами подоконников, окна были зашторены, но сквозь ткань всё равно просачивался яркий свет. Похоже, наступил день.

Тело больше не знобило, от вчерашнего недомогания не осталось и следа. Увы, мне так и не удалось узнать, действительно ли мне дали противоядие, или это была всего лишь уловка Филина.

Сначала я не могла понять, где нахожусь: помещение было похоже на что угодно, но не на тюрьму. Свои надежды на то, что каким-то образом меня спасли свои, я задавила, только увидев решётки на окнах. Собственно, бежать я не собиралась, а сперва встала на ноги, чтобы найти туалет. В так называемом номере оказались даже ванна и душевая кабинка с электрическим обогревателем. Когда я закончила приводить себя в порядок, в комнату вошли люди: две девушки-человека и очень крупный мужчина-волк.

«Волк!» — отозвалось в моей голове.

Я смотрела на него ошалевшими глазами, и немой вопрос так и не решился слететь с губ. Возможно, он наш агент-разведчик на стороне врага? По его лицу можно было прочесть, что вряд ли, к тому же иначе службы узнали бы о нахождении второго входа в Верхний Волчок гораздо раньше меня.

— Господин ждёт вас отобедать с ним, — с явными нотками страха в голосе начала первая.

— Господин, значит… — нагло и с усмешкой проговорила я. На самом деле мне было не то чтобы жутко, но непонятно, что же значит вся эта любезность.

Я решила быть зеркалом Филина, каким бы мерзким на вид он ни был. Раз он оставил меня в живых, то, вероятно, с дальним прицелом, что я перейду на его сторону. Понятно, что это было лишь предположение. Мой мозг судорожно пытался соображать.

«Наверняка он начнёт приводить преимущества своей жизни, покажет, чего достиг, станет давить на жалость, вспоминая, как с ним обошёлся клан, проведёт параллель между мной и им…»

Так называемый господин, разумеется, начал трапезу до моего появления. Его манеры были варварскими, впрочем, это не расходилось с моим мнением о нём, которое сложилось ещё до нашей встречи.

— А, Диана! — сказал он, жуя мясо.

— А, дядюшка Стас! Вот и свиделись! — я изобразила деланное радушие на лице.

— Вижу, ты исцелилась…

Я ждала, что он предложит мне сесть и угоститься аппетитными мясными блюдами, но ничего подобного не последовало, поэтому, посчитав это очередным экзаменом на личностные качества, я сама устроилась поудобнее в метре от него и взяла окорок.

— Я слышала, дядюшка, что ты умер, — заговорила я с набитым ртом. — Мама почему-то избегала разговоров о тебе, и когда оказалось, что ты жив (хоть и не совсем здоров), все были просто в шоке!

— Ещё слово — и я прикажу подвесить тебя вон на те крюки под потолком, — он кивнул в сторону.

Под роскошно отделанным потолком неприметно виднелось приспособление. И в голову не придёт, что оно может оказаться орудием пыток.

«Изощрённо извращённый старик», — подумалось мне. До недавнего времени я могла сказать то же самое о себе, однако я не считала себя настолько больной на голову, как он.

— А что ж так грубо к гостье, дядя Стас? Узнаёте юного себя?

Он отложил еду, вытерся салфеткой.

— Ты не гостья. И я никогда не был болтливой сукой.

— А я не более болтлива, чем ты молод. Что тебе нужно от меня? — я подумала, что уже довольно хорошо познакомилась с ним, чтобы перейти на «ты». Нужно было показать, что я равна ему.

— Считай, что ты теперь принадлежишь мне до конца своих дней. Я буду делать с тобой всё, что захочу. Будешь псиной на поводке и убивать тех, кого я прикажу и развлекать меня. Или… — он завершил реплику крякающим смешком.

— Лестно, что моя слава дошла до тебя, — улыбнулась я. — Что «или»?

— Тебя разрежут по кускам. Заживо. Я подвешу тебя на крюк, вспорю твоё брюхо, выпущу внутренности и буду с наслаждением смотреть, как ты корчишься в предсмертных муках. Пойми, деточка, отсюда у тебя только один выход, — почти пропел дядя Стас.

Теперь улыбался он. На вид тучный, дряхлый и жабоподобный старикашка. Жизни в нём в лучшем случае лет на десять… Зачем ему всё это? Какой смысл в подобном извращении? Возможно, он и в самом деле стал психопатом?

Я не знала, что ответить. У меня не было другого выбора, кроме как согласиться, но что, если он узнает, что я беременна?

По залу разлился звонкий смех. Мой. Нет, не истерический, а вполне весёлый.

— Ты уверен, дядюшка?

— Я неясно выразился?

— Ты какой-то странный… Ты хочешь, чтобы я ушла из клана — хорошо… А ты знаешь, что меня, как и тебя, кололи и пытались нейтрализовать? Что я едва не убила мужа и пряталась среди твоих же охотников, чтобы волки не убили меня? Знаешь, почему я до сих пор жива? — потому что я выменяла свою жизнь на информацию о входе, который открыл убитый тобой колдун! О, я с радостью сменю сторону, если ты организуешь мне достойную защиту! Вот только мне непонятно, зачем ты хочешь ограничить мою свободу?

Он повёл бровью, его губы передёрнулись в брезгливой улыбке.

— Я знаю о тебе больше, чем ты думаешь. Не волнуйся, я дам тебе шанс отомстить. Принесёшь мне голову своей матери — может быть, оставлю тебя в живых.

Я снова почувствовала себя пойманной рыбой. На мгновение подлинные эмоции отразились на моём лице. Наивная. Мой блеф раскрылся в самом начале. Филин просто играл со мной, потешался. Нет, я не сумела бы убить мать.

— Знаешь, в чём отличие тебя от меня? — попыталась реабилитироваться я.

— Хех! — похоже, ему стало интересно, что же я выдумаю на этот раз.

— Я с удовольствием убила двенадцать твоих имбецилов… помню каждую секунду того дня, как я откусывала им яйца, перегрызала глотки и ждала, пока они истекут кровью, помню запах от их сгорающих тел… Но, чёрт возьми… жить столько лет, мечтая убить женщину, которая пыталась обезвредить тебя, и ничего не предпринять? — я не останавливала поток речи, потому что он мог прервать мой монолог в любой момент, а я должна была произнести главное. — Значит, не так-то нужна тебе её голова. Да-да, ты тоже не каменный и моя сестра — твоя дочь. Кстати, она совсем недавно узнала, что мама ей — вовсе не мама, а отец, оказывается, жив и ни разу не пожелал…

— Да-да, ты права, пора вспомнить о ней, — перебил он. — У меня даже есть для неё особое место, — Филин как-то с усмешкой посмотрел на меня. — Ты доела? Сыта? Ну, пойдём, я покажу тебе…

Он встал, я пошла сзади, следом двинулись телохранители. Бордовые стены и коричневые, сделанные под мрамор, колонны с высокими потолками добавляли жути этому дому.

Мы спустились в цоколь. В стеклянных колбах на полках хранилась коллекция голов, больше сотни, но мне было уже не до счёта. Желудок подал сигнал, что хочет исторгнуть пищу обратно, я с усилием сглотнула позыв. Надо было изобразить спокойствие.

Я присвистнула.

— Ух ты! А скольких здесь убил ты своими руками?

— Нравится?

— Нет. По мне так лучше ломать шеи тем, кто нападает на меня, превращаться из жертвы в палача. А когда шестёрки приносят трофеи — это тухло. Так из них лично ты никого не убил?

— А ты не так проста, как кажется, — уже без насмешки отметил он. — Я убил двоих: это мои родители, там, в середине. Осторожно, эти головы ещё способны убить…

— Единственный, кого они хотят убить, — это ты.

— Хе-хе, мертвецам всё равно, кому мстить.

Почему-то эти слова особенно запомнились мне, на протяжении дня они ещё не раз звучали в моей голове. Будь у меня в руках дневник, я бы тут же записала за ним эту фразу, даже не пожалела бы указать подлинного автора данного высказывания.

— Ты живёшь здесь один?

— Ещё охрана и слуги.

— Да не волнуйся ты, я не заинтересована в твоей смерти, иначе я уже прикончила бы тебя… в твоём стиле. По-моему, ты не совсем в форме, тебе надо почаще превращаться…

Последние фразы разозлили его. Он начал звереть. Но не полностью, он застыл в пограничном состоянии, как если бы был в большом мире. Это немало удивило меня.

В два прыжка он достиг меня и повалил на пол. Он рычал и клацал нездоровыми зубами, зловонная слюна забрызгала мне лицо и одежду. Более отвратительного оборотня я не видела никогда. Он был именно не страшный, а отвратительный. И меня пугало то, что я ещё не до конца поняла, в чём он по-настоящему страшен. Возможно, в том, что все вокруг него были пешками, он никем не дорожил, он был с молодости одинок, гибель Ларисы, невесты, так изуродовала его. Загадкой для меня оставалось то, чем он смог запугать абсолютно всех. Что такое было известно охотникам?

Повреждений я не получила, его гнев прошёл довольно быстро. Да, он тоже мог превращаться по первому желанию, как говорила мама.

— Вау! — произнесла я опять весёлым голосом, будто бы уверенная, что это было безобидным трюком. — Как ты это сделал? Я не знала, что так можно! Научи?

Старик не стал давать инструкции, как он это делает; на его мерзком лице рисовалась столь же неприятная гримаса, а ещё он никак не мог преодолеть одышку и покрылся испариной.

Становилось всё труднее вести себя непосредственно: он, как вампир, выкачивал из меня энергию. Так странно: я видела, что его век кончается, несмотря на то, что при других обстоятельствах он мог бы сохранить больше здоровья, чем имел сейчас. Я пыталась мыслить логически, связывала ранее известные факты с сиюминутными наблюдениями. Что, если транквилизаторы, которыми его кололи долгие месяцы, а может, и годы, подействовали так? А также яд… Вполне возможно.

— Только от жизни, от жизни собачьей… собака бывает кусачей. Ты бы мне не сказал, да?

— Чего не сказал? — раздражённо гаркнул он.

— То, чем тебя пичкали, отняло твоё здоровье. Ты на самом деле чуть не умер. Сядь, ты весь бледный…

— Ты не волнуйся, я заберу в могилу весь ваш волчий род.

— Наш, а не ваш. А смысл?

— Потому что я так хочу. Ты мне надоела, — он махнул охранникам, стоящим около входа в подвал.

— Мы не договорили. И не обязательно отправлять со мной своих амбалов, я уже запомнила, где моя комната!

Мне неоднозначно дали понять, что пора на выход. Перед тем, как взойти на ступеньки, я оглянулась. Он уже плюхнулся на свой троноподобный стул. Перед смертью он, так или иначе, задумается о смысле всего; я на это надеялась, можно даже сказать, уповала. Если, конечно, он не страдал шизофренией, то есть раздвоением личности…

Мне было страшно предположить, что в это время придумывал Дилан. В последние часы перед моим отъездом он больше общался со своим отцом и кем-то из подчиненных, чем со мной. Безусловно, это так выражалась его защита против паники; мне, как и самому Дилану, важно было знать, что у него есть план выхода из любой ситуации.

Для меня же было логичным подыгрывать дядюшке и тянуть время. Возможно, напав на него, я вызвала бы мгновенную реакцию охранников и (кто знает, сколько волков у него в подчинении) собственную гибель. Желая любой ценой сохранить свою жизнь и жизнь ребёнка, я, насколько могла, глубоко вошла в роль необузданной волчицы, отвергнутой кланом, а тем временем озиралась по сторонам, ища, за что бы зацепиться.

Проходя по залу, откуда горничные уже унесли яства, я заметила, что весь интерьер оформлен в стиле эпохи Возрождения. Создалось впечатление, что я уже видела такие комнаты в фильмах. На стенах висели картины со сценами охоты на диких животных. Я пыталась обнаружить что-то, что выдаст в Филине не варвара, а хоть сколько-нибудь благородного человека (например, портрет покойной Ларисы). Но пока что я видела только стены цвета засохшей крови и зомбированных слуг, по крайней мере, один из которых тоже был волком.

«Стоп… но зачем телохранители ни на шаг не отходят от хозяина? Это явный знак его уязвимости. И этим можно воспользоваться» — отметила про себя я.

Больной, состарившийся, забаррикадировавшийся волк. Это слишком странные действия для умирающего человека. Мою мать он давно мог убить, но по понятным (для меня) причинам не стал этого делать.

«Что, если за ним стоит ещё один человек, гораздо более страшный, чьего лица никто из шестёрок не видел?»

К сожалению, мне тогда в голову не пришла мысль, что смерть моей матери могла раскрыть столь искусную конспирацию Филина, вот и вся мудрость… А домыслы, что в нём осталось хоть что-то человеческое, не давали мне оценивать ситуацию трезво.

Не зная, чем заняться, я до темноты просидела в размышлениях возле окна. Было столько мыслей, что хотелось записать их, но ни бумаги, ни ручек или карандашей в комнате не оказалось. Скукота. К слову, кованые решетки не позволяли свесить ноги и выпрыгнуть в сад.

Горничная доставила мой ужин. Вначале засовы застучали, открываясь, потом вошёл двухметровый охранник, за ним — девушка с подносом, а на пороге стоял второй охранник (многовато охраны для одной меня). Она покосилась на меня и тут же отвела взгляд. Поставив еду на стол, она поспешила выйти.

— Стой! — скомандовала я. Девушка вздрогнула. — Попробуй еду, — она медлила, но страх заставил её сделать то, о чём её просили. Похоже, еда была вполне съедобна и никакой отравы в ней нет.

«Такая пугливая служанка. Интересно, как она сюда попала? О чём думала и на что надеялась, когда соглашалась работать здесь? Может, она тоже чья-то родственница или беглая проститутка? Тогда кто-то нарочно подписал ей смертный приговор» — промелькнуло у меня в голове.

Если честно, голод сжигал меня изнутри, тело требовало энергии. Следующие полчаса я опустошала тарелки. Обглодав последние косточки, я опомнилась и снова почувствовала себя заложницей.

Что ж, одиночеством я насладилась в полной мере, теперь захотелось пройтись по дому, познакомиться с обслуживающим персоналом, поболтать с родным-таки дядюшкой.

Я стала барабанить кулаками по двери:

— Мне нужно поговорить с вашим хозяином!

Никто не ответил, хотя я точно знала, что мои крики были услышаны.

До утра мои потуги заставить амбалов заговорить оказались тщетными. Обратившись, я могла бы вынести дверь и перегрызть им глотки, но тогда это означало бы конец спокойного и почти комфортного пребывания здесь, навряд ли я смогла бы далеко уйти. Кроме того, мой живот начал болеть и едва заметно опух. Непонятные шевеления внутри себя я списала на защитную реакцию организма против стресса.

Наутро боль немного утихла, но не исчезла. Однако чем больше я двигалась, тем быстрее она возвращалась. Хотелось лечь в постель и свернуться калачиком.

Завтракать меня позвали в зал. На этот раз Филин стоял возле окна спиной ко мне. Лес, ещё не уничтоженный, манил и его, я это почувствовала, но всё же ему было уже не стать его частью.

— Доброе утро, дядя!

— Я слышал, ты рвалась со мной поговорить?

— Да, — кивнула я, уже уплетая манную кашу. — Очень вкусно! Дядя, мне нужно увидеться с одним другом.

— Ты не в том положении, чтобы просить о чём-либо.

— Ты боишься, что я уйду от тебя? Нет, ты мне ещё нужен. Моего друга зовут Захар, он охотник. Я обещала, что мы с ним ещё увидимся.

— Хех! Нашла, о ком вспомнить! — он подманил пальцем одного из охранников, что-то шепнул ему и тот вышел.

— Спасибо, дядя Стас.

Он как-то нехорошо рассмеялся. Его обвисший дряхлый подбородок трясся, как гребешок у кочета. Аппетит у меня пропал, но я продолжала есть, не желая показывать ему свои эмоции.

— Дядя, а почему мне нельзя пойти прогуляться по саду? У тебя прекрасный сад!

— А ты не в гостях.

— Это я уже слышала. Но отчего же? Никого ближе меня у тебя нет (помимо Светы, конечно), никому ты не можешь радоваться больше, чем мне… И никому не понять тебя так, как понимаю я.

— Арслан! — обратился он к охраннику. — Убери её отсюда.

— А можно, я апельсин с собой возьму? И персик, и ещё яблоко…

Я набрала фруктов и позволила увести себя. Честно говоря, непринуждённо вести себя и притворяться было уже невыносимо, что-то со мной явно было не так. Я молилась, чтобы никто не пришёл и не увидел меня в таком скрюченном состоянии. Я разговаривала со своим ребёнком, просила прощения, что так не берегу его, умоляла, чтобы он остался внутри меня, чтобы продолжал жить. Ах, если бы у меня был тот чудесный отвар из живицы… В эти минуты я искренне верила, что над нами всеми есть высшая сила, которая способна вмешаться в ход событий.

Удалось задремать. Жара почти не проникала сквозь толстые стены, температура в комнате была комфортной.

Снова заворочались засовы. Амбал подал голос:

— Тебя ждут.

Да, меня ждали, припасли для меня нечто интересное: в подвале, где старик хранил колбы с головами, скованный кандалами, сидел человек, весь обросший, грязный и изуродованный до неузнаваемости. Увидев меня, он заплакал.

Я скорей догадалась, кто это, чем узнала; подбежала и обняла его. Он всё время бубнил моё имя и выл.

— Захар, Захар, ты слышишь? Что они с тобой сделали?

Он смог говорить не сразу, моё появление стало для него настоящим потрясением, я терпеливо ждала, пока он успокоится.

— Они схватили меня сразу, когда узналось, что ты убила двенадцать охотников. В тот день вход в деревню обнаружили какие-то люди, я говорил с ними, сказал, что собираюсь стрелять чаек… Но я всё равно привлёк к деревне чужаков. Меня пытали, хотели всё узнать… — он снова заплакал. — Я ничего не знал о тебе… Ты оказалась тем самым монстром…

— Я же говорила, что тебе не стоит становиться охотником! О, прости меня… — я снова обняла его и поцеловала в чумазую щёку. — Ты прав, я такое же чудовище, как и человек, заточивший тебя в тюрьму, но я никогда не причинила бы тебе зла.

Он поднял голову и отвернулся от меня. Молодой парень, высохший до костей, испещренный ранами по всему телу.

— Захар, не бойся меня, я твой друг, я постараюсь тебе помочь.

— Они всё равно меня убьют, уходи, оставь меня… — он спрятал лицо в колени.

Я встала, подошла к охраннику, сказала, что мне срочно нужно поговорить с Филином. Похоже, весь мой вид внушал, что если он не исполнит мою просьбу, то тут же отдаст мне свою жизнь. Он связался по рации с напарником, просил прийти.

— Пусть мой друг пока остаётся здесь, дайте ему выпить чистой воды и поесть.

Меня всё-таки проводили в кабинет Филина.

— Поздравляю! Ты утёр мне нос! Это же невинный мальчишка!

— Знаю-знаю, что поделать… Жизнь жестока. Но его пытал не я, я его даже не знаю в лицо, это дело рук его товарищей. Так что ему ещё повезло, — он мило улыбался.

От превращения в волка меня сдерживала только боль в животе и желание помочь Захару. Уверена, дядя торжествовал, когда увидел ярость и ненависть в моих глазах.

Вдруг он начал кашлять. Сначала несильно, потом его лицо налилось кровью, а затем посинело. На платке, которым дядя закрывал рот, я увидела кровяной след. Он привстал, но снова сел. Я подошла и стукнула его по спине, потом ещё и ещё раз. Старик затих.

Охранники всё это время просто наблюдали за происходящим.

— Я знаю, как помочь тебе.

— Мне не нужны твои хитрости.

— У тебя слишком мало времени, чтобы играть в Фому неверующего.

— Я тебя слушаю, — нехотя уступил он.

— Я могу достать траву, которая вылечит тебя. Мне нужно попасть в лес. Сейчас же. Пока ещё светло. Дай машину с водителем. Да, и Захар поедет с нами.

Он махнул рукой, дал приказ двухметровому охраннику, затем мы вышли. Я благодарила небеса за то, что дали мне шанс спасти моего ребёнка.

Нам отвели час на сборы. Мне помогли увести Захара в мою комнату, сняли с него кандалы.

— Надо тебя помыть. Эй, ты как?

— Зачем? Ты всё время меня обманывала! — снова заныл он. — Ты ни за что не оставила бы мужа ради меня!

— Т-с-с-с, молчи, ни слова больше. Ты знаешь правду, но не истину. Идём! Ну, идём же!

Похоже было на то, что ему не давали помыться всё это время. Мне страшно было задумываться о том, что же будет с ним дальше. Изуродованому морально и физически человеку крайне сложно восстановиться, даже если после он попадёт в тепличные условия; психологическая травма всё равно будет напоминать о себе. В одном Филин был прав: Захар не видел его в лицо, и это уже хороший знак.

Воду пришлось сделать еле тёплой, чтобы не раздражать раны. Мягкой мыльной губкой я водила по его спине, плечам и груди, потом он попросил меня выйти.

Двухметровый получил от меня приказ достать чистую мужскую одежду. Он ничего не сказал мне в ответ, но всё по той же рации распорядился, чтобы мой приказ был выполнен. Похоже, меня начали слушать в этом доме. Или это была всего лишь видимость? Со мной любезничали, пока я была полезна.

Бледный Захар, закутанный в полотенце, вышел из ванной. Из еды я могла предложить ему только персик.

— Ешь пока, скоро тебе принесут одежду.

Он стыдливо, но жадно кусал фрукт. Я заметила, что некоторых зубов у него не хватает, а те, что уцелели, стали желто-коричневыми. После того, что ему довелось пережить, очень трудно прийти в норму. На мизинце его правой ноги я заметила начинающуюся гангрену.

— Захар, да у тебя же…

— Я знаю, что это. Мне раздавили мизинец.

Я чувствовала вину за всё происходящее. Эмпатия — то чувство, которого был напрочь или частично лишен Филин.

Парень доел персик.

— Почему ты здесь? Ты живешь в этом доме?

— Да, получается, что так.

— Говорят, те, кто увидел Филина, больше никогда не увидят белый свет…

— Я ещё хочу его увидеть. Не переживай, всё…

Мои слова оборвал стук засовов, в дверь вошла горничная с одеждой в одной руке и обувью в другой.

— Спасибо! Мы как раз тебя ждали!

Девушка отступила на шаг, я рассмеялась.

— Не бойся, я тебя не трону.

Девушка поспешила уйти, дверь снова закрылась.

— Диана, подойди ко мне?

Я послушалась.

— Когда прошлый раз я хотел поцеловать тебя, ты сказала, что ещё рано. Поцелуй меня сейчас?

Я опустила глаза.

— Я знаю, что меня всё равно убьют, прошу тебя, это моё последнее желание…

Не веря, что мне удастся его вытащить, я сделала то, о чём он просил. Он целовал и плакал, всхлипы становились громче и громче, а потом он оттолкнул меня и уткнулся лицом в кровать.

Чувствовала ли я, что предала Дилана? — нет.

Крайние эмоции были некстати сейчас, пора выходить, и даже при таком раскладе придётся возвращаться по темноте.

— Захар, нам пора ехать, оденься, — попросила я.

Через десять минут нас уже заковывали в цепи: меня посадили на ошейник, Захару навесили кандалы на ноги, те самые, в которых он провёл последние несколько месяцев.

Вёз нас списанный военный УАЗик с рамой вместо крыши. Грунтовая дорога была вполне приемлема для поездок. Водитель знал, где находится старый домик бабушки Полины, все охотники это знали, потому что ездили туда забирать тела своих.

Ехать пришлось около трёх часов, меня довольно сильно укачало, я сглатывала слюну, сдерживала рвотные порывы. Живот болел так, что мне хотелось согнуться калачиком и лечь.

Когда, наконец, приехали, меня всё-таки вырвало. Охранники стояли и смотрели.

— Что пялитесь, у вас есть салфетки и вода? — мне подали и то и другое. Удивительно. — Спасибо. Укачало.

Мы все вчетвером двинулись в лес, очень медленно, потому что Захар шёл с трудом и немного опирался на моё плечо. А вот мне было не на кого опереться.

Уже в сумерках я нашла живицу, наполнила ею все карманы и объявила, что мы можем возвращаться.

Почему я решила его вылечить, а не помочь ему умереть? Что было бы, откажись я достать эту чудо-траву? Увы, я знала чёткий ответ: тогда бы я не смогла выносить своего ребёнка.

Во время обратной дороги я жевала черенок живицы и всем своим существом верила, что он спасёт моего малыша.

Когда мы вернулись, Захар отправился в мою комнату. В тот день от моего решения зависела жизнь Филина, поэтому мои приказы исполняли.

Мне сразу же сняли ошейник. Я отправилась на кухню, получила в распоряжение всё необходимое, вскипятила воду и залила ею траву, теперь нужно было дать настояться.

На пороге появился сам Филин, его мешки под глазами при новом освещении, казалось, стали ещё больше.

— Ты вовремя, дядя. Ещё пять минут — и можешь пить.

— Что это за трава?

— Живица. Эффект ощутишь почти сразу, или когда проснёшься с утра, с неё очень хорошо спится.

— Не считай себя самой умной. Ты выпьешь её первая.

Мне только того и было нужно.

— Ладно. Я заварила много, хватит и тебе, и мне.

Время подошло. Маленькими глотками я осушила всю кружку. Оставалось только ждать, что трава подействует.

Старик пару минут выжидал, затем сам схватил чайник и плеснул себе отвара. Пока он пил, я налила ещё одну кружку, для Захара. Оставшуюся травку пришлось оставить на кухне, я пожалела, что пожадничала и набрала слишком много.

— До завтра, дядя, теперь для тебя начнётся новая жизнь, совсем новая, с завтрашнего дня всё изменится.

— Что я выпил, ведьма? — он рассвирепел, подумав, что я отравила его.

— Отвар живицы. Я его заговорила, — блефовала я. — Я вернула тебе жизнь, и теперь ты в неоплатном долгу передо мной, — очень глупо было ожидать, что старик поверит в мои фантазии, но я была до наглости смелой.

Я вышла, не дожидаясь ответа. До комнаты меня провожал двухметровый охранник, а в комнате на столе стоял ужин. Захар был по-прежнему закован в кандалы.

— Охранник! Сними с него железо! Почему он ещё в кандалах? — закричала я.

Это был мой последний приказ, который охранник, нехотя, выполнил.

И вот мы остались наедине. Первый делом я протянула Захару кружку.

— Это та травка?

— Да. Она вылечит тебя.

— Мы ездили из-за меня?

«Глупый. И из-за меня, и из-за моего гадкого дядьки, и только в последнюю очередь из-за тебя» — про себя ответила я, а вслух произнесла:

— Не только.

Он выпил, доковылял до столика с едой, запихнул в себя пару кусков мяса, со стоном прожевал и лёг в постель.

Странно, что никто не был против того, чтобы он остался. Без сомнения, это был один из ходов в грязной игре, которую вёл Филин. И я по-прежнему чувствовала себя пешкой.

В комнате не было других кроватей и, конечно же, на ней без труда можно было уместиться вдвоём. Наверное, живица оказала на Захара такое же влияние, как на меня в мою первую брачную ночь. Он потянулся ко мне, словно в сладком забытьи, но по его дыханию я понимала, что он не спит.

— Что ты делаешь? — прошептала я, начиная возмущаться.

— Я хочу тебя… пожалуйста, не отталкивай…

Я повернулась к нему, чтобы убрать от себя его руки.

— Да что с тобой! Между нами ничего, кроме дружбы, быть не может!

Он как будто не слышал и продолжал приставать ко мне. Не выдержав, я хлестнула рукой по его щеке. Этого было более чем достаточно, он убрался на другой конец кровати и сел. Его психика была расшатана настолько, что он снова начал рыдать. Бедный мальчик. Да, он был старше меня года на 3–4, но его всю жизнь толком никто не воспитывал и не любил, в некоторых областях жизни он был ещё совсем ребёнком.

— Захар, повернись ко мне, пожалуйста.

Он остался сидеть неподвижно. Я повторила просьбу, и только после этого он повернул ко мне своё лицо с застывшей на нём гримасой.

— Я понимаю, что жизнь тебя не баловала, и ты пережил большое потрясение, но это не повод потакать твоим истерикам. Я обещаю, что сделаю всё, чтобы вытащить тебя отсюда живым, и большую часть жизни ты сможешь провести вне этого ужасного мира, где тебе не место.

Я поучала его так, как привык меня поучать всемудрый Дилан. Конечно, меня почти всегда бесили назойливые советы, но надо же было как-то дать человеку понять, что он не прав. Захар шмыгнул носом, едва заметно кивнул.

— А теперь давай спать. Завтра тебе будет гораздо лучше.

Захар, как ни странно тут же послушался, и уже спустя 5 минут я услышала его сопение.

…Но утром лучше стало не только Захару.

Мне приснился Дилан, я рассказывала ему, что я в полном порядке и что наш ребёнок тоже в безопасности. Рано утром засовы открылись и оба охранника потребовали, чтобы я срочно отправилась к хозяину. Вид у них был перепуганный, как будто к их горлу кто-то подставил нож.

Я начала одеваться, но меня начали торопить, буквально вывели под руки из комнаты. Шли мы быстро.

— Что за траву ты мне подсунула? — закричал Филин, когда я появилась на пороге.

— Доброе утро, дядя, что стряслось-то? Я даже зубы не успела почистить…

— Отвечай! — он метался по комнате туда-сюда почти в истерике.

— Живица, как я и обещала.

— Нет! Ты ведьма! Что ты туда подсыпала?

— Дядя Стас, сядь и услышь меня, — я осталась ждать, пока он немного успокоится. — Ну, сядь же, черт возьми! Чем ты недоволен? Вижу, выглядишь ты намного лучше.

— Да! Ты обещала, что вылечишь меня, а не…

— А не — что?

Он жестом велел охране убраться за дверь.

— Всю ночь со мной разговаривали моя умершая невеста и родители.

— Которых ты убил…

— А теперь умрёшь ты!

— Эмм, нет! Я взялась тебе помогать, а ты сразу — убить. Кстати, из нас троих, выпивших отвар, кошмары снились только тебе! — я говорила с улыбкой и насильно держала эту улыбку на лице, чтобы он не чувствовал моего страха.

Старик был разъярён, еще чуть-чуть и он превратится. Он подошёл и с размаху ударил меня, и это была вовсе не пощёчина. Я потеряла равновесие и упала, уже начиная превращаться. Что ж, в пограничном состоянии можно было тягаться силой, только я не знала, как это состояние сохранить.

Вставая, я чувствовала, как трансформируются кости моего черепа. Гормон выбросился в кровь, боль спровоцировала процесс. Что если дозировать выработку гормона? Не позволять эмоциям взять верх, выставить барьер? Я усиленно сосредоточилась на цели. В общем оказалось ничего сложного, просто раньше эта идея не приходила в мою голову.

Кости начали преобразовываться обратно, но так и не прекратили движения то в одну, то в другую сторону, приходилось всё время сосредотачиваться на балансе.

Филин снова превратился в страшилище.

— Теперь ты меня можешь убить? — довольно чётко прошипела я.

В комнату вломились охранники.

— Вон отсюда! — толкнула я дверь обратно.

Филин налетел на меня, но на этот раз ему не хватило инерции, чтобы повалить меня на пол. Его крючья впились мне в шею, я ответила ему ногой в пах. Он завизжал, но не ослабил хватку. Наконец я заняла верхнюю позицию, и моя нога обвилась вокруг его шеи.

— Сдаешь, старик!

Он с трудом дышал, но не просил оставить его в живых, потому что и так знал: я его не убью. Я на что-то надеялась, думая, что мы сможем уравновесить отношения, получив от этого взаимную выгоду. Я посчитала, что у меня недостаточно аргументов для того, чтобы убить его.

Слегка ослабив захват, я подождала, пока он примет человеческий облик, а затем успокоилась сама.

— Чёрт, почему ты такая сволочь!?

— Я бы тебя убил, не сомневайся, — сказал он, кряхтя.

— В тебе говорит злость, — почему-то не хотела верить ему я. — Ты подавляешь в себе совесть и прочие чувства, поэтому тебе снятся кошмары. Травка ни при чём. И постарайся заниматься чем-то менее гадким, чем пытки людей, иначе снова станешь старой развалиной, и уже никакая травка не вернёт тебе здоровья. В принципе, одной кружки в любом случае будет недостаточно, чтобы исцелить тебя, ты сильно прогнил изнутри…

— Пошла прочь! — он был крайне зол, он не мог признать себя побеждённым, поэтому я предположила, что теперь он будет искать способы сначала растоптать, а затем убить меня.

— Не волнуйся, я никому не скажу, что выиграла бой. И не спеши избав…

— Во-о-о-он!

— …ляться от меня, я единственный человек в этом мире, который способен тебе помочь. — пока Филин оправлялся от унизительного поражения, я стащила со стола потрёпанную старую тетрадь и спрятала её себе под свитер. Она слишком контрастировала с остальными бумагами на столе, чтобы не зацепить моё внимание.

— Пошла вон! Охрана!

Тут же в дверь влетели двое амбалов.

— Ваш босс не в духе, принесите ему чая, меня не надо провожать.

Разумеется, они вели меня от двери и до двери, засовы за мной закрылись.

— Диана! Ты в порядке?

— Пока да, — правая щека опухла и начала ныть.

Не говоря больше ни слова, я заперлась в ванной, чтобы принять душ и почистить зубы. Сейчас я ощущала, насколько сильно рискую, а вместе со мной рискуют погибнуть мой ребёнок и Захар. Старик действительно задумал убить меня. С чего-то взял, что я ведьма. Да и не в ведьмовстве вовсе дело, просто он получал удовольствие от того, что волен делать со мной что угодно.

В любом случае затишье скоро должно было закончиться, маленький шанс спасти ребенка использован, а дальше — туман.

Я задумалась: почему родился дядя Стас? Мой ген понятен, а его? Тогда же не было войны? Выходит, должен быть ещё кто-то? Ведь раньше тоже рождались волки с такой мутацией? Зачем природе мы, если войны нет? Или все эти размышления о предназначении — выдумка? Факты в моей голове не сходились друг с другом.

И тут я вспомнила про тетрадь. Захара мало что интересовало, поэтому вечера мне с лихвой хватило, чтобы дважды перечитать содержимое старой тетради. Она оказалась дневником той самой Ларисы, которая должна была стать женой Филина. Некоторые моменты её жизни перекликались с моим детством, но как бы были полярными ему: всё то, в чём я имела успех, у Ларисы было наоборот. Печально и глупо, на мой взгляд, сложилась судьба этой девочки…

«06.07.1975

Привет. Я вообще-то раньше вела дневники, но забрасывала это дело, мысли иссякали задолго до конца тетради. Хочу, чтобы этот дневник стал особенным, чтобы помог мне осознать, почему всё это происходит со мной, и как это изменить.

Моя болезнь не даёт мне нормально жить, я вижу, как остальные относятся ко мне из-за этого. Порой думаю, что так и должно быть. Я, наверное, вовсе не сильна, а люди чувствуют, когда ты слаб, выкачивают из тебя всю энергию, а потом брезгуют общаться, когда им от тебя ничего не нужно. Лживые и двуличные, такие как моя сестра и девочки из класса.

У меня нет истинных друзей, только Стасик-чудак, но, по-моему, он ещё слабее меня, всё ходит-ходит за мной, родители говорят, что мы — пара и нас поженят в мой семнадцатый день рождения, то ли шутят, то ли они сами немного «того». Я не хочу замуж, но меня, как всегда, никто не слушает, они упёрлись рогом в идею поскорее избавиться от белой вороны в моём лице. Именно поэтому я решила сесть за этот дневник. Это будет как бы моя тайная жизнь.

Не так давно во мне появился жизненный стержень: позиция ума, свой взгляд на мир. Я не добрый человек, в моей душе слишком много пустоты, чтобы кого-то любить. Но всё же мне нравится помогать тем, кто нуждается, так появляется хоть какой-то смысл жизни.

Маринка, младшая сестра, говорит, что я не от мира сего, они с подружками смеются надо мной. Я иногда благодарю Бога за то, что не дал мне ведьмовских сил, иначе я бы заживо сожгла свою сестру. Иногда мои мысли меня пугают, потом я часами стою на коленях в церкви и молюсь, бью себя по голове и спине, отдаю свои сбережения и вещи беднякам. Господи, я так хочу быть хорошей… и чтобы люди ценили меня за это…

Наверное, и этот дневник я не закончу, у меня недоброе предчувствие. Пора спать, завтра моя очередь доить Зорьку и кормить Борьку с Манькой, наших поросят, которых отец зарежет по очереди на годовщину свадьбы и на Новый год. Однообразие в своём процветании.

08.07.1975

Новый день ничего не несёт? Нет, тащит со вчерашнего дня (вечера). Приходил Стас, опять принёс полевых цветов и шоколадку, весь такой прилизанный и улыбающийся. Мы ходили гулять сначала по деревне, а потом он повёл меня в лес, мы срывали и ели ягоды. Внезапно он начал приставать ко мне, говорил, что я красивая, поцеловал меня в губы. Так страшно и противно мне не было никогда, я заплакала, начала вырываться из его рук, а он всё держал меня. Он так крепко прижимал меня к себе, что я закричала что есть сил. В конце концов, он отпустил меня, и я побежала прочь. Дома со мной случилась настоящая истерика, я ревела и повторяла, что не пойду замуж за Стаса, что скорей убью себя.

Сегодня днём он тоже приходил, просил прощения, обещал моему отцу, что больше не будет меня пугать. Нас оставили наедине, но я отвернулась от него и не произнесла ни слова, пока он не ушёл. Всё в нём казалось мне гадким: коренастая фигура, ноги колесом, выпученные и часто моргающие глаза, как у филина, крупные, как будто рубленые, черты лица, скрипучий голос… Почему родители намерены выдать меня именно за него? Пускай Маринка идёт первая, она так и вертит задницей перед парнями.

Там, где я нахожусь сейчас, почти нет ни счастья, ни радости. Не совсем понимаю, как до такого дошла, почему не счастлива и почему меня не могут принять такой, какая я есть. Каков процент моей вины во всём этом? Подскажите?

Мне даже и открыться некому, мама говорит, что у меня одни глупости на уме, и я много выдумываю.

Бывает так больно в груди, я чувствую, что не создана для этой жизни. Что-то странное таится во мне, словно я из другого мира. Иногда мне кажется, что я вижу призраков. Нет, глазами их, конечно, не разглядеть, но они шепчут, до меня доносятся слова: «остановиться», «видеть», «не верить». Я не понимаю, что именно они хотят мне сказать и зачем преследуют меня.

Господи, я так хочу быть нормальной, дружить с девочками, ходить на танцы, прыгать через костёр… Но все видят, что я чужая, все сторонятся меня. Каждое утро я просыпаюсь, в надежде, что вся предыдущая жизнь была сном, что я нормальная. Мне так хочется обрести счастье, но даже в собственной семье нет родной души. Жаль, что от того, что я пишу тебе, дневник, ничего не изменится. Сейчас я лягу спать, и завтра начнётся ровно такой же невыносимый день.

Спокойной ночи, дневник!

12.07.1975

Последние дни я существую в этом мире только понарошку, выдумываю волшебные истории, разные счастливые события, друзей… как мы устраиваем пикник в поле, бегаем купаться на пляж, прыгаем со скалы.

Больнее всего, когда приходится возвращаться из мечтаний, идти кормить куриц и прибирать двор, загонять Зорьку домой. Нет-нет, я не ленюсь работать и помогать по хозяйству, просто я чужая здесь, а признаться никому нельзя, только здесь, в моём тайном дневнике одиночки.

Вчера ходили в кино с Маринкой и её подружкой, Галей (мама настояла, чтобы они взяли меня с собой), они сказали мне: «Спорим, ты не сможешь свернуть газетный лист 16 раз? Если сможешь, пойдёшь с нами на дискотеку, а если нет, прыгнешь ночью со скалы голая у всех на глазах». И я, как дурочка, согласилась на этот спор, мне так хотелось пойти с ними на танцы, но Марина каждый раз говорила, что их засмеют, если они возьмут меня.

В итоге у меня не получилось согнуть газету, я должна прыгнуть сегодня. Маринка уже три раза напомнила об этом, ходит, посмеивается. Мне очень страшно, хочется плакать. Ненавижу её.

А ещё приходил Стас, просидел полчаса, звал меня гулять, но я резко и даже немного грубо отказала ему, объявила, что замуж за него не пойду и вообще не хочу его видеть никогда в жизни. Он ушёл весь красный. Наверное, я очень обидела его, но мне всё равно, пусть.

Не могу писать, рука дрожит, не знаю, как пережить сегодняшнюю ночь. Пожелай мне удачи…

14.07.1975

Если раньше меня просто не замечали или считали чудачкой, то теперь наверняка будут показывать пальцем.

Они стояли и ждали, когда я, наконец, прыгну. Собрались, наверное, все станичные ребята… Я всё не могла решиться, потом кто-то столкнул меня. Так страшно мне не было никогда. Я ударилась лицом и животом о воду, потом долго не могла выплыть на поверхность, мне казалось, что лёгкие разорвутся. Чудом выбралась. В истерике я побежала домой без одежды, рассказала о случившемся отцу и матери, на следующее утро отец отхлестал Маринку ремнём, теперь она ещё больше будет ненавидеть меня.

Я боюсь выходить за калитку, не нахожу себе места. Сегодня почти весь день полола огород, трудилась по хозяйству.

Все местные ребята видели меня без одежды. Мне кажется, это позор на всю жизнь… и я не хочу так жить. Боженька, забери меня к себе? Знаю, что такими вещами не шутят. Просто я не вижу себя взрослой, не хочу становиться такой же испорченной, как они. Они грязные душой и гадкие, и я надеюсь, что все они после смерти попадут в ад.

Наверное, я слишком зацикливаюсь на себе, это плохо, надо заняться чем-то полезным, побороть в себе стыд, исповедаться в церкви, отстоять службу, попросить у Господа Бога сил…

Возможно, я сделаю какую-то паузу в написании дневника, нельзя же всё время только жаловаться, самой от себя противно. Постараюсь взять себя в руки, стать лучше, справиться с этим. Пока!

15.07.1975

Сегодня не собиралась открывать дневник, но не могу держать это в себе.

Утром была в церкви, исповедалась батюшке, он сказал, что нужно больше заботиться о своих ближних и любить их, прощать им, меньше жаловаться, ведь жизнь сама по себе — это чудо, благо. Во всём нужна мудрость: будь добрым и тебе будут платить тем же. Всё твоё навечно остаётся с тобой.

Я отдала беднякам пару своих платьев, вязаных кофт и несколько платков. Всё равно мне столько не надо.

На ужин пришёл Стас, снова принёс шоколад. Тошнит уже от его шоколада и от него самого тем паче тошнит! Я всем своим видом показывала, что мне неприятно его присутствие. Мать с отцом сказали, чтобы я шла прогуляться с ним. Все, кроме меня, считают его моим женихом. Как он вообще может нравиться? Он же смешной и несуразный! Что-нибудь скажешь ему, а он стоит, хлопает глазами, смотрит на меня, ничего не может ответить.

Я думала, после того, что я высказала ему в тот раз, он больше не придёт, но нет, всё проглотил. Дурак. Всё зовёт меня ласково по имени, держит за руку, гладит мою ладонь, а для меня каждая минута наедине с ним, как каторга.

Мать говорит, что я повзрослею и полюблю Стаса, начну ценить его ухаживания. Откуда ей это знать? Что они все лезут ко мне? И никакая я не Ларисонька, и вообще терпеть не могу все эти телячьи нежности!

Всё, что Стас дарит мне, я раздаю нищим. Летом в нашем селе обычно останавливается табор цыган, в детстве я мечтала забрать себе на воспитание одного из их детей, выкупить или выкрасть, даже насобирала целый мешок своей старой одежды и башмаков. Мечта моя оказалась несбыточной, я поняла, что никакая мать, даже цыганка, не отдаст родное дитя чужому человеку, даже за деньги (да и куда бы я привела этого ребенка? — отец выставил бы меня за порог вместе с ним), поэтому я просто отдала все свои накопленные сокровища цыганкам с младенцами на руках, тайком от родителей. Досталось мне потом, конечно, здорово. Папка, когда разозлится, становится похожим на зверя, у него будто отрастают клыки. Самой не верится. Конечно, я видела такое всего один раз, но свои же глаза не соврут. Иногда мне кажется, что моя семья — это демоны, скрывающиеся под человеческой оболочкой. А вдруг и я такая? Хотелось бы, но это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Тогда бы у меня открылось второе дыхание и я смогла бы преобразиться, словно гусеница в бабочку. Ах, если бы…

Честно говоря, не помню ни одной мечты, которая бы у меня сбылась. Наверное, я слишком слаба для счастья.

А теперь спать, не то Маринка всё сует свой нос, что это я здесь пишу. Пока!

18.07.1975

Боженька, надеюсь, ты простишь мне моё решение… Я уйду из этой жизни. Ты и сам видишь, как ты жесток со мной, мне нет места на этом свете, может, на другом будет? Мне так страшно писать обо всём этом, это самое важное решение в моей жизни, и я надеюсь, что оно изменит жизнь всех моих так называемых близких.

У меня просто не укладывается в голове всё случившееся. На днях я открыла свой дневник и увидела в нём надпись крупными буквами: «А Я ВСЁ ПРОЧИТАЛА!» — Маринка нашла мой дневник и показала его родителям и своей подружке. Я была настолько растеряна, что не выдержала, убежала в лес и долго плакала там. Знаю, что ненависть — это плохо, но иначе не могу. Ненавижу! Пускай они сполна ответят за свои поступки!

Сперва я хотела сжечь дневник, но потом решила, что теперь буду всё время носить его с собой.

А ещё я стала вполне отчётливо видеть призраков, причём не обычным зрением, а на уровне ощущений, просто понимаю, что рядом со мной находятся существа из другого мира. Мне одинаково страшно и интересно. Если раньше сомневалась, то теперь знаю, что они есть. Я хочу быть одной из них, видеть всех насквозь. Как было бы хорошо умереть и превратиться в призрака… Может быть, истории про привидений, которые вгоняют людей в ужас, не такая уж и выдумка? Может быть, это души умерших, которые мстят своим обидчикам, и пока не сведут их в могилу, не успокоятся? О, уж у меня-то готов список тех, на ком я отыграюсь, и если не при жизни, то после смерти точно.

23.07.1975

Такое чувство, будто всё время повторяется один и тот же день. Мне хочется писать здесь о чём-то интересном, волшебном, счастливом, а выходит: «как же всё плохо», «никто меня не понимает», «как я всех ненавижу» и т. п. Кошмар. Даже не знаю, за что взяться, чтобы моя жизнь изменилась. Какая-то истина ускользает от меня, когда я пытаюсь к ней приблизиться.

А может, и к лучшему, что ничего не происходит. Или время готовит меня к чему-то серьёзному, что потребует титанических сил? Терпеть не могу ожидание… Но выбора у меня, похоже, нет. И кто писал сценарий моей жизни?

07.08.1975

Привет, дневник! Извини, что так долго не писала тебе, но уж лучше молчать, чем марать бумагу пустыми словами. Всё это время ничего не происходило: только домашние хлопоты и тюрьма из собственных мыслей и предрассудков, как говорит мама.

Так что я села сейчас рассказать новости, как только они появились. Сейчас еще только рассвело, никто не мешает. Итак…

Стасик купил «запорожец», вчера весь день катал меня, мы ездили в город, ходили в настоящий ресторан, потом в кино. Оказывается, городские люди такие занятые, все куда-то бегут и не обращают на тебя ровно никакого внимания, не пристают, не пытаются унизить.

Неловко самой себе в этом признаваться, но вчера общество Стаса казалось мне даже чуточку приятным. Нет-нет, он не стал мне больше нравиться, просто город меня покорил. Сразу захотелось уехать подальше от своей станицы и начать жизнь заново. Кто знает, может, жизнь ещё заставит меня полюбить её…

Стас рассказал немного о себе, потом мы говорили на разные фантастические темы, я ненароком проболталась о том, что вижу призраков, а он, на удивление, ответил, что это абсолютно нормально и не стоит бояться быть другим, вон, юродивый Савка у бабы Капы живет себе, и никто не пытается его обидеть. Савка-то да, бедный парень, родился со здоровой головой, но безобразным телом, вернее, даже тело само по себе вроде бы нормальное: туловище, руки, ноги, но он не может ими управлять. Но самое странное — это то, что у Саввы есть друзья, которые возят его гулять, купаться и ни разу не насмехались над его недостатками. Ему всего 7 или 8 лет (хотя на вид дашь около шести), а он уже всеобщий любимец и душа компании. Мне бы хотелось иметь хоть чуточку того тепла и дружеского участия, чтобы не быть таким одиноким изгоем. Рыба гниёт с головы, да.

Какие же странные мысли рождаются в моей голове… Я ли это? Хотела бы я посмотреть на себя со стороны, чтобы мне показали фильм со мной в главной роли.

16.08.1975

Я теперь редко пишу здесь, да и, собственно, нечего… Всё, вроде, как обычно: с утра уборка, потом до самого вечера огород. У меня жуткая депрессия: одиночество. Такое чувство, что весь мир враждебен ко мне.

Вчера я выслушала от мамы лекцию, что я зануда, одиночка, всех отталкиваю от себя, «нет магнита, огонька»… Я, наверное, с ней согласна, а она знает, чёрт побери, какая у меня психика! Бьёт по больному месту.

Ещё она сказала, что я смогу её понять, когда стану взрослой и у меня будут свои дети. От её слов мне стало как-то не по себе. Я не представляю себя такой же тёткой, как она, мне не хочется детей, уж тем более от Стаса. А зачем? Если меня выдадут замуж за него, я сделаю всё, чтобы на свет не появились такие же уродливые и неприкаянные выродки, как мы. Я считаю, что люди, подобные мне, вообще не должны ходить по этой земле, ведь духовное уродство — это страшно, это страшнее, чем физические недостатки.

Да, я хочу хотя бы день провести, как нормальный счастливый человек, но как это — «нормально»? Что за чувство это счастье и так ли оно сладко, как пишут в книгах?

Я — как радио, настроенное на волну, которая не входит в доступный другим диапазон, как кит-альбинос, который не может контактировать с сородичами. Я — это нечто, чего не должно существовать, ошибка природы.

Иногда мне хочется всех убить, разорвать им глотки, чтобы всё вокруг было залито кровью. Если бы дьявол дал мне силы, возможно, безответная пугливая девочка во мне умерла бы, а вместо неё появился бы монстр, который отомстил бы за все обиды. О да! В этом мире нельзя быть слабым, иначе на тебе потопчется любой, у кого есть хоть какая-то власть. Я не нагнетаю и не преувеличиваю, этим синдромом больны, наверное, 90 процентов людей. У каждой мелкой сошки имеется синдром вахтёра: это когда ты получаешь по голове от тех, кто над тобой, и унижаешь тех, кто ниже или слабее тебя, чтобы доказать другим, что ты тоже не пустое место. И что-то я не вижу смысла в слове «человечность». Где эта призрачная добродетель? Люди устроили такой же естественный отбор, только научились при этом прятать его за законами, правилами и эгоцентризмом. А ещё люди всё время врут. Природа не могла придумать созданий хуже, чем люди. Лучше бы людей не было вовсе.

И — нет, я не хочу взрослеть, не хочу становиться грушей для битья, не хочу становиться подобной этому голодному ненасытному стаду, конкурировать и топить слабых. Мне не нравится такой мир.

Каждый день плачу. Сил мало. Всё у всех хорошо, а я забыта. Да, я понимаю, что чуда не будет, но всё равно жду, авось… Дура! Сама же от этого страдаю! Шиш мне!

Скоро в школу, снова начнутся эти издёвки, тычки в спину. Я всё чаще представляю, как превращаюсь в страшного монстра и раздираю их злословные пасти, как они кричат от страха и боли. Увы, я не монстр, а всё в этом мире решается силой.

Для того чтобы у тебя что-то было в этой жизни, нужно иметь характер и быть похожим на других, чтобы они тебя понимали. У меня — ни того, ни другого. Я не умею жить. Вывод здесь только один, и он до боли логичен. Господи, помоги мне сделать это…

18.08.1975

Сегодня утром, во время доения Зорьки, мама опять пыталась поговорить со мной, сказала, что я как-то неправильно себя веду, что у неё в моём возрасте тоже уже был жених, и это вовсе не противно и не страшно.

Наверное, из мамы вышел бы плохой педагог, просто никудышный: вместо того, чтобы подбодрить, успокоить или хотя бы выслушать меня, она сыпала и сыпала упрёками, указывала на мои якобы недостатки, сравнивала меня с собой.

Её тоже выдали замуж за папу в 17 лет, в самый день рождения, а через девять с половиной месяцев родилась я. Не думаю, что из человека в моём возрасте может получиться хорошая мать, мою вот и при желании такой не назовёшь.

Но не так давно я задалась вот таким вопросом: почему нас выдают замуж так рано и именно в семнадцатый день рождения? Что это за традиция и почему её все так строго придерживаются? Кроме того, папа старше мамы на 13 лет, и это очень большая разница. Папа же почти старик, как можно было в него влюбиться?

Стас старше меня на 9 лет, и я не хочу связывать свою судьбу с ним. Слышите вы меня, там, наверху? Я так и заявила об этом маме. Как я вообще могу хотеть следовать её примеру, если она в свои 34 года выглядит на 50? Для неё же жизнь уже почти закончена, осталось только накопить на похороны и сшить погребальный саван. Ведь не может женщина выглядеть настолько плохо, если она счастлива с любимым мужчиной. Или книги, посвящённые теме любви, врут? Тогда зачем вообще нужна эта любовь? Чтобы размножаться и плодить себе подобных никчёмных людишек? Лучше я умру, чем буду, как они.

19.08.1975

Похоже, судьба активно вмешивается в мою жизнь. Зыбкая почва под ногами. Вся надежда на корни, которые сама же пустила.

Ещё добрых дел… найти бы на них силы.

Хочу тёплую и спокойную осень, а зиму — счастливую и уютную.

29.08.1975

Сегодня ходили с матерью на рынок, купили нам с Маринкой по новой школьной форме и по блузке. Когда мама подавала деньги, чтобы расплатиться с продавцом, её рука дрожала, — настолько ей было жаль расставаться с бумажками. А вот, плати, дорогая мамуля, о бюджетах надо было думать раньше, ещё до того, как у тебя родились два спиногрыза, которые испортили твою жизнь.

Ох, неужели эта мысль родилась в моей голове? Здравствуй, новая я!

Если честно, мне всё равно, в чём ходить в школу, надо мной и так все будут смеяться, и если не над одеждой, то над причёской или бровями, или носом… найдут, над чем.

Морально готовлюсь к войне. Мне не важно, откуда черпать силы, просто дайте их мне.

02.09.1975

На удивление, в школе всё спокойно, меня просто не замечают, а мне только того и надо. Сегодня выступила с докладом по роману Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание», получила отметку «отлично». Это было одно из заданий на лето, поэтому я старалась как можно больше углубиться в тематику и смысл романа. Приятно было блеснуть знаниями. О да, литература — это моя тихая страсть. Сколько бы я отдала за то, чтобы хотя бы подержать в руках запрещённые издания… мне остаётся только гадать, о чём они.

Сегодня Стасик встретил меня после школы на своей машине. Девочки из класса шептались, глядя на нас. Все уже давно знают, что он считается моим женихом (он ещё с младших классов водил меня в школу за руку). И вроде бы мне приятно, что за мной ухаживают, но когда я смотрю на мать с отцом, мне совсем не хочется жить, как они. Они оба чёрствые, как сухари, чуть что, тут же решают вопросы с помощью ремня или виц, вот и все методы их воспитания. Никоторый из них никогда не пытался меня понять, любой открытый им секрет тут же использовался против меня, я давно перестала откровенничать с ними. Впрочем, по всей видимости, у них тоже немало секретов от нас. Они иногда пропадают на целые выходные, говорят, «по делам». Ни я, ни Маринка не могли добиться, куда они уходят.

05.09.1975

Сегодня в школе проводили профилактику пожарной тревоги, и всех учеников распустили на 2 часа раньше. Маринка воспользовалась случаем и убежала гулять, а я вернулась домой и обнаружила на пороге родительские ботинки.

«Странно. — подумала я. — Может быть, им тоже разрешили уйти с работы раньше?»

Я окликнула их, но мне никто не ответил. Тогда я поднялась наверх и прислонила ухо к двери их комнаты, оттуда доносилось оханье и какие-то другие странные звуки. Мне стало интересно, и я тихонько подтолкнула дверь, чтобы посмотреть. Тут же моим глазам открылась картина: мать с отцом оба голые, мокрые, занимаются этим… Я тут же захлопнула дверь и убежала на улицу.

Разумеется, я уже знала, чем иногда занимаются друг с другом взрослые люди. Только вот меня волновал вопрос: почему женщина кричит или стонет во время процесса? От боли или от удовольствия? Но если это больно, то зачем заниматься этим? А если приятно, то я и сама хотела бы попробовать, но с мужчиной, который будет красив и приятен мне.

Как-то раз Маринка с подружкой достали откуда-то импортный цветной журнал порнографического содержания и показали его мне, чтобы увидеть, как я краснею, и посмеяться надо мной. Но на фотографиях были изображены привлекательные и молодые пары, а на мать с отцом мне было отвратительно смотреть.

И всё же во мне прочно засела мысль о том, чтобы попробовать. Только с кем? И как избежать появления детей впоследствии? Ах, вот бы сбежать на поиски приключений…

12.09.1975

Вчера Маринка притащила домой котёнка, мы игрались с ним полвечера, но с работы вернулся отец и сказал, что нам не нужен ещё один бесполезный рот (у нас уже был кот, который был абсолютно равнодушен к мышам и не ловил их). Слезами тоже не удалось уговорить его изменить решение.

Ночью я слышала, как Маринка шмыгает носом. Утром пришлось оставить котенка у знакомых, правда, они тоже не хотели его брать. Но иначе отец просто свернул бы ему шею, мы-то знали, что нельзя ослушаться его.

И всё: нечто, способное хоть немного сблизить нас с сестрой, исчезло: она снова разговаривает со мной, как с умалишённой, брезгливо и грубо. Меня просто использовали в личных целях. Это грустно.

24.09.1975

Из нашего класса ушла одна девчонка, которая больше всех гнобила меня. Её семья переехала из нашей станицы. Ходят слухи, что она забеременела от нашего одноклассника, родители заставили её сделать аборт, и их семья уехала неизвестно куда. Все только это и обсуждают, а я рада, что никому нет дела до меня. Я понимаю, это эгоистично и нехорошо, но я решила быть собой: если я так чувствую, значит, могу говорить об этом.

Дома пока тоже затишье, правда, меня заставляют помогать Маринке делать уроки, меня раздражает, до чего же она глупая. Странно получается: чем ты глупее, тем счастливее? Выходит, я умная? Мне дано знать какую-то очень тяжёлую истину? Или всё ещё впереди?

02.10.1975

Сегодня Паша П. стащил мой портфель и носился от меня по всей школе, остальные ребята смеялись. Просто слов нет, как же они меня бесят! Была бы я другой, кокетливо приманила бы его, хитростью забрала бы свои вещи, но я просто бегала за ним с красным от злости и стыда лицом, пока учительница химии не остановила его. Мысленно я её поблагодарила, она сказала нечто такое, после чего Паша скривил лицо и ушёл. Звучало это примерно так: «Это ты решил так поухаживать? Ты же старшеклассник, практически взрослый мужчина, тем более, у Ларисы уже имеется ухажёр, так что будь добр верни ей портфель и ступай домой, уроки уже закончились». Я очень рада, что его проучили. Да уж, на такого я точно не посмотрела бы.

03.10.1975

После уроков обнаружила в кармане своей ветровки разбитое тухлое яйцо. Легко догадаться, кто это был. Ненавижу его!

Пришлось пожаловаться директору.

Целый час занималась стиркой, но этот ужасный запах никак не хочет выветриваться. Я бы выкинула ветровку, но другой у меня нет. Завтра придётся идти в таком виде. Стыдоба.

07.10.1975

Каждое утро я иду в школу, как на каторгу, и самое страшное для меня — это не предметы, а взаимодействие с одноклассниками. Я всё время в ожидании подвоха, ловушки, и это меня изводит. Всё вокруг чужое, я даже не знаю, где могу чувствовать себя, как дома. Изменится ли это когда-нибудь? Где же мои чудеса и хорошие новости?

18.10.1975

В голове опять дурные мысли. Издержки цикла… И я надеюсь, что это спираль, а не круг. Иногда мне представляется, что моя жизнь чиста от ненависти и вражды. Есть вещи, которых уже и не вспомнить… Да, это положительно спираль, вопрос только в том, куда она тянется. Мне выбирать: быть ли всем недовольной либо радоваться жизни. Я постараюсь замечать хоть что-то хорошее, что есть у меня.

Я хочу радости. Много-много. Снов хороших, чтобы вставать в настроении. И всю жизнь нести добро людям, и в качестве вознаграждения получать его взамен.

Добро есть любовь, а любви нет замен. Нужно почаще помнить об этом.

Порой мне кажется, что я — зеркало: как люди ведут себя со мной, так я им и отвечаю. Будь у меня плодотворная почва под ногами, я достигла бы бо́льших высот, чем все окружающие вместе взятые. Моя болезнь превратилась бы в изюминку, меня стали бы копировать, подражать…

В моей жизни столько трагичности, как будто я потеряла нечто ценное, без чего всё остальное теряет смысл. А когда ты остаёшься абсолютно один против всего мира, начинаешь искать виноватых. И почему, почему, скажите мне, они должны остаться безнаказанными? Если верить Библии, страшный суд не минует никого: ни меня (за мою слабость), ни их.

Всё неотвратимо случится.

Оно приближается.

Страшно.

19.10.1975

Мне пора навести порядок в своём мирке,

Разобраться со всеми делами.

20.10.1975

Позаботься о том, чтобы твои мечты были совместимы друг с другом, иначе, когда они сбудутся, будет большой бум.

Логики мой внутренний мир лишился.

Получается, что все мечты — это только развлекаловка, и они ничего не значат.

Я жду своего конца, чтобы попробовать ещё раз. Отдохну и появлюсь снова, но уже в другом мире, более приветливом ко мне. А этот мир умирает, и я желаю ему наискорейшей гибели, пусть останутся только звери и растения. Идеальным мир — это мир, где нет людей.

Извини, дневник, это я так схожу с ума.

22.10.1975

Как Бог даст. Именно так.

28.10.1975

Я много лет стремилась сблизиться с людьми, которые не могут сделать меня счастливой, с которыми мне некуда двигаться дальше. Если бы не было так горько, я бы смеялась над собой прежней, над собственной наивностью. Столько сил впустую…

Вчера родители сказали, что вся ответственность за мою дальнейшую судьбу будет лежать уже на Стасе, за которого меня выдадут 16 января, в мой день рождения. То есть мне нужно будет спрашивать у него разрешения, можно ли после окончания школы поступить учиться, например, в институт или училище.

С какой стати я должна спрашивать об этом у него? А если он вообще запретит мне выходить из дома, запрёт или ещё что похуже? Им будет плевать на это?

Я устроила истерику, что не пойду замуж, кричала, что они не родители, а изверги, и им нисколько нет дела до меня. Мать налупила меня по лицу, а отец снова взялся за ремень, велел задрать юбку и отхлестал меня.

Вечером меня заставили сидеть и плести половики на продажу. Мать торгует ими на рынке.

Ненависть во мне достигла предела. Да, я очень боюсь физической боли, но мне так хочется всё сделать им назло…

01.11.1975

Всё хожу вокруг да около, не могу решиться. Уже тайком раздала свои тёплые вещи беднякам, потому что чувствую, что мне они уже не пригодятся.

Каждый вечер хожу на пляж, где меня летом заставили спрыгнуть со скалы, думаю, это будет символичная смерть. Почему мне так страшно? Кто подтолкнёт меня, доведёт до безысходности, чтобы я больше уже не сомневалась? Я жду последней капли.

Мне кажется, что я чего-то никак не могу понять, осознать, и это очень, очень плохое предчувствие… Но какой смысл в прозрении, если оно ведёт меня к пустоте, одиночеству? С таким камнем на душе только тонуть.

02.11.1975

Сегодня мама протирала пыль в серванте и смахнула тряпкой сувенир, поросёнка из синего стекла, который бабушка подарила на моё рождение. Не самое приятное ощущение, когда вещи, насквозь пропитанные твоей энергетикой, ломаются.

Мне кажется, все только и ждут, чтобы я покинула этот дом. Скоро, ненавистные мои, скоро…

05.11.1975

Сегодня отдала нищим своё любимое фланелевое платье и башмаки, не хочу, чтобы после моего ухода эти вещи достались Маринке или просто хранились в запертом ящике.

Я почти перестала есть, всё равно смысла в этом нет, мама всё пристаёт ко мне, что я бледная, как моль, от её придирок нет ровно никакой пользы, она только и делает, что ворчит.

Может быть, если бы мои родные чуть больше любили и понимали меня, я не чувствовала бы себя такой чужой, нашла бы своё место в жизни, научилась бы превращать свои странности в достоинства. Конечно, дело не только в них, я сама виновата и расплачиваюсь за это.

Стас всё время пытается успокоить меня, обещает, что скоро я уеду из этого дома, начнётся совсем другая жизнь, и у меня будет всё, о чём я только могу мечтать. А кто сказал, что это не пустые слова, что с ним мне будет лучше, чем здесь? Весь этот мир враждебен ко мне. Стас говорит слишком много сладких речей, слишком приторно и неправдоподобно. Чем быть со мной на словах, лучше не быть совсем.

07.11.1975

Вчера мать обнаружила, что в моём шкафу не хватает вещей, начала кричать, снова ударила меня по лицу, потом нажаловалась отцу, он выпорол меня ремнём с таким остервенением, что я не переставая выла от боли, и заставил Маринку смотреть на это. Теперь я могу либо стоять, либо лежать. Ненавижу их всех.

Дома никто не разговаривает со мной, как будто меня уже нет. Пусть будет так. Каждому роду — свой рок.

10.11.1975

Ура! Я заболела!

С некоторых пор я стала халатно относиться к учёбе, а теперь понимаю, что мне эта школа вовсе не нужна.

Сейчас лежу с температурой и глубоким кашлем. Когда никого нет дома, выхожу полуодетая на улицу, подышать холодным воздухом и постоять на ветру.

16.11.1975

Мама сегодня сказала мне так:

— Лучше бы ты вообще не рождалась!

Как же ты права, мамочка! И скоро, очень скоро я исправлю вашу с отцом ошибку! Ха-ха, как же мне помогают твои слова в том, чтобы окончательно решиться! Весы всё больше и больше склоняются в сторону смерти.

Вчера дочитала изумительный роман И. С. Тургенева «Накануне». Всегда меня привлекала глубокая психология его произведений. Мне бы хотелось написать роман или повесть с подобной энергетикой.

Я представила, как могла бы зажить где-нибудь подальше отсюда: только природа, я и кто-то, созданный только для меня, понимающий меня, как никто другой. Если только такой человек вообще существует… Если он где-то есть, то наверняка ему так же тяжело, как и мне. А, может быть, он очень сильный и сумеет найти меня и вытащить нас из этого болота…

Ищу знаки судьбы, которые помогут мне поступить правильно.

21.11.1975

Думаю, выбор как таковой всё же есть. Я приняла слабое и одновременно сложное решение. Хотя… моя жизнь так и не начиналась: с самых своих первых дней я существую в постоянном кошмаре, нелюбимая или любимая не теми, кто мне не нужен. Или я просто слепа, хронически и неизлечимо.

Нечего писать здесь. Я пуста и бессмысленна, как и ты, мой дневник, уж прости.

24.11.1975

Собственно, пыль от крушения идеалов и надежд улеглась. Теперь виднее, кто что из себя представляет. Я больше не мечтаю о счастливом будущем. Всё кончено. Говорят, надежда — удел слабых. Я рада, что избавилась от…

Я знаю страшную-страшную вещь: когда в жизни ничто тебе больше не дорого.

14.12.1975

Целыми днями молчу, но молчание — вовсе не золото. Призраки, ангелы моего траура, стояли рядом со мной, готовые принять меня в свои ряды. Всё равно меня уже не удержать, не спасти.

Я хочу просто пойти ко дну, перестать быть и одновременно обернуться всем. Вот так, я вся состою из противоречий…

Скоро я покажу всем, что никакая я не слабачка.

17.12.1975

Кто смотрит сверху, тот не игрок, а ведущий, он лишён наслаждения разгадывать загадки, он лишён таинства. И этот кто-то придумал для меня отвратительную и монотонную игру, по всей видимости, он хочет, чтобы я тоже перестала быть игроком.

Ведь вся эта гадкая жизнь просто не может зависеть от меня! Не может быть, что это всё я! С раннего детства я проклята. Чем я заслужила такое?

Самое страшное для меня — это одиночество.

…и оно со мной случилось.

Бесполезно тянуть это дальше.

27.12.1975

Всё готово. Теперь я знаю, как и где это случится. Очень символично. Осталось только определиться, дойти до точки. Нарочно не слушаюсь родителей, провоцирую, поднимаю бурю в их однообразной бессмысленной жизни.

Пускай хотя бы в моей смерти будет какой-то смысл.

31.12.1975

О Господи, я решилась. Три дня назад, 28 декабря, хотела утопиться в море или хотя бы замёрзнуть насмерть в ледяной воде, но произошло нечто. Наверное, это то самое чудо, которого я так ждала и в которое не верила.

В тот день с утра меня снова наказали: отец снова выпорол, а мать заставила меня пойти к нищим и забрать у них вещи, которые я им отдала. Я никогда бы не согласилась на такую низость. Я вышла из дома и направилась не к беднякам, а к морю (спасибо маме и папе, что я, наконец, решилась). Слёзы застилали мне глаза, я торопилась, чтобы не передумать.

На берегу играл камнями юродивый Савка, я подумала, что он всё равно не сможет помешать мне сделать задуманное, а если и попытается позвать кого-то на помощь, то не успеет. Не хотелось бы, конечно, топиться на глазах у ребёнка…

Когда Савка увидел меня, он что-то невнятно замычал, протянул ко мне руки, но я отвернулась и покачала головой, как бы показывая, что здесь всё уже решено и не нужно мешать, скинула пальто, ботинки и ступила ногами в воду. Было очень холодно, прямо до боли.

Савка свалился на колени прямо у самой черты прибоя, выл и загребал руками гальку, как будто призывал на помощь небесные силы. Волны отталкивали меня назад, но я всё равно шла дальше и с радостью ощущала, как промокает платье, как леденеют ноги, руки, живот. Тело дрожало, пыталось бороться с холодом, только вот я уже не слушала его. Мне было жаль Савку, что ему довелось увидеть это, он так душераздирающе выл на берегу…

«Зато все будут знать, как и когда это случилось», — думала я.

Осталось только ждать, когда моё тело сдастся и прекратит бороться.

Откуда ни возьмись, появился Стас и бросился спасать меня, я была уже по плечи в воде. Волны хлестали мне шею и лицо, я стояла на носочках, руками пыталась удержать равновесие, чтобы меня не отнесло назад.

Стас подхватил меня на руки и отнёс в машину, всё спрашивал, зачем я это сделала, называл меня «маленькая моя». Сначала я никак не реагировала на него, мыслей в голове не было вообще, потом мало-помалу до меня начал доноситься смысл того, что он говорил мне:

— Маленькая моя, — задыхался он от собственных слов. — Никогда так больше не делай! Кто тебя обидел? Скажи мне?

Я по-прежнему молчала. Стас включил печку на полную мощность, на меня подуло горячим воздухом с лёгким запахом бензина. Однако вопросы продолжали сыпаться:

— Зачем ты хотела умереть? Как же я буду без тебя? Я же с ума сойду… — он обнимал меня, растираниями пытался согреть, усадил к себе на колени. — Как ты? Согреваешься?

Я кивнула, потом заплакала: впервые в жизни я ощутила, что жизненно нужна кому-то, что от меня зависит чьё-то счастье. Нежность, оказывается, так приятна. Дрожь во всём теле не давала расслабиться, мышцы то и дело сводило судорогой, но я почему-то ощущала небывалую лёгкость на душе и была неожиданно рада, что Стас вытащил меня из воды.

— Любимая моя, не плачь. — успокаивал он. — Хочешь, мы уедем далеко-далеко отсюда? Я больше никому не дам тебя в обиду.

Он прижимался ко мне, целовал меня в щёку, и это было волнительно и приятно.

— Да. Увези меня, — осипшим голосом попросила я. — Куда угодно, мне всё равно, куда… Я не вернусь домой.

— Чем тебя обидели?

— Они не понимают меня, я чужая для них и для всех… Мать говорит, что лучше б меня вообще не было…

— Забудь о них. У тебя есть я и ты нужна мне. Мы с тобой что-нибудь придумаем.

Стас вышел из машины, принёс наши вещи, оставленные на берегу, на бьющегося в истерике Савку он не обратил ровно никакого внимания, я подумала, может, посадить мальчика в машину, но почему-то промолчала. Стас стянул с меня мокрую одежду и разделся сам. Мы долго сидели и грелись, прижавшись друг к другу.

Если бы я могла знать, что так сильно нужна кому-то… Столько времени я не воспринимала Стаса всерьёз, насмехалась над ним, обижала, считала его пустым местом, а он оказался единственным, кто готов принять меня такой, какая я есть. Сквозь боль во всём теле я ощущала прозрение.

В окно я увидела, как Савка пытается встать с колен, теряет равновесие, падает, затем, опёршись на какую-то найденную на берегу палку, ковыляет прочь от берега. Слёзы ещё больше навернулись мне на глаза, я снова хотела попросить Стаса, чтобы помог мальчику, но мы оба были почти голые. Я понимала, что поступаю мерзко, стоило всё-таки посадить Савку в машину и отвезти домой. Странно: понимаешь, что виноват, но всё равно остаёшься в бездействии и просто смотришь, к чему приводит твоё малодушие…

Савка так и уполз домой, и бог знает, где осталась его инвалидная коляска и кто отпустил его одного туда. И неужели Стаса не удивило присутствие на берегу больного ребёнка? Меня не покидало чувство, что Савка оказался на этом пляже неслучайно, что он заранее знал о моём решении умереть и хотел помешать. Может быть, он, как и я, видит духов и умеет общаться с ними? Кто же он? Волшебник в ущербном теле? Хотела бы я знать наверняка… Или мне всё это просто показалось, всего лишь игра фантазии (я та ещё сказочница, оттого и страдаю: мой выдуманный мир кишит несуществующими персонажами, которые относятся ко мне с трепетом и любовью, и не имеет ничего общего с реальным).

Мы ночевали в небольшой гостинице на трассе, но я не могла уснуть, мне не верилось, что это всё происходит со мной. Ощущение холода так и осталось, как будто он исходил изнутри. Вечером у меня поднялась температура: начался озноб и тошнота, заболела голова, тело начало ломить. Полночи я металась по постели, Стас завернул меня в мокрое прохладное полотенце, но это помогло только на короткое время. Вскоре боль затмила всё моё сознание. Последнее, что я помню, это как кричала, что нужно было помочь мальчику, а Стас пытался успокоить, что на берегу не было никакого мальчика, и уверял, что мы были там абсолютно одни.

Очнулась я в палате, в нос ударил отвратительный запах мочи и запах озона, который появляется после процедуры кварцевания. Тело было как будто не моё: его словно облили свинцом, а на грудь положили большой камень. Я попыталась встать, но руки и ноги не слушались; позвать на помощь тоже не получилось, голоса нет, а рядом только две спящие женщины, храпящие слишком громко, чтобы услышать меня.

Время текло предательски медленно: видимо, чтобы я могла осознать, какую ошибку совершила. О да, я знаю, знаю. Я возненавидела себя за то, что хотела свести счёты с жизнью из-за какой-то ерунды. Мне было настолько плохо физически, что я бы променяла эту боль во всём теле на любые душевные муки.

Радует только то, что я снова могу вести этот дневник, его мне сегодня привёз Стас.

Кажется, боль достигла предела. Вернусь к своему рассказу завтра.

05.01.1976

Уже восемь дней я лежу в этой кошмарной больнице. Нового года не помню совсем, время от времени сознание покидает меня.

О, Господи…

Бесполезно, глупо и поздно о чём-то жалеть…

Только три вещи способны скрасить моё время: это Стас, который навещает меня почти каждый день, это мой дневник… и ещё одна, особенная, вещь… Книга (её мне тоже принёс Стас). Я перечитываю каждую её страницу раз по десять. Иногда мне удаётся отвлечься настолько, что я словно погружаюсь в другой мир.

Я бы переписала сюда всю книгу, — настолько мне хочется впитать и прочувствовать каждое её слово, но привожу только цитату: «Прибывшая знаменитость поразила всех своим невиданным по длине фраком дивного покроя и тем, что явилась в черной полумаске. Но удивительнее всего были двое спутников черного мага: длинный клетчатый в треснувшем пенсне и черный жирный кот, который, войдя в уборную на задних лапах, совершенно непринужденно сел на диван, щурясь на оголенные гримировальные лампионы».

Пожалуй, это был лучший подарок в моей жизни. Я представляю яркие образы из книги, словно они живые.

О, долгожданные запоздалые чудеса…

В субботу и четверг навещали родители, беспокоились, видимо, как бы я и в больнице не наделала очередных глупостей, а может, хотели показать таким образом, что заботятся обо мне, им всегда были важны формальности. Мать ревела и причитала, обвиняла меня во всех смертных грехах; отец просто спросил, как я себя чувствую, поставил на тумбочку сетку с яблоками и отошёл в сторону. Понимаю, что это, наверное, плохо, но я с нетерпением ждала, пока они уйдут. Ни слова поддержки…

С каждым днём жизнь всё больше покидает моё тело, и хотя боль немного утихла, я не ощущаю улучшений.

Сильнее всего я каждый день жду появления Стаса, его пускают ко мне в палату всего на полчаса. Мне хочется, чтобы он обнимал меня и не отпускал, чтобы держал мои ладони, целовал их и плакал. Никто об этом не говорит, но я понимаю: плохи мои дела. Бедный Стас. Как же теперь хочется жить…

06.01.1976

Сегодня днём приходил Стас. К моей великой радости, мы провели вместе несколько часов, о многом говорили. Мне кажется, я стала его лучше понимать.

И сегодня я узнала одну страшную и необыкновенную вещь, которая объясняет ровно всё, что было до этого дня: я монстр. Вернее, принадлежу к клану людей с каким-то странным волчьим геном. Существует другой, параллельный, мир, где такие, как я, могут превращаться в настоящих волков. Для каждого из нас сама природа выбирает пару, и моей парой задолго до сегодняшнего дня был выбран Стас.

Знаю, это звучит, словно бред, но я битый час ломала голову, чтобы хоть как-то уложить эти мысли в голове и излить их на твои страницы, мой дневник. Возможно, мои слова обретут смысл и продолжение когда-нибудь, когда некто всемогущий возьмёт эту тетрадь в руки.

Скоро должно состояться моё первое превращение, а именно в мой день рождения, 16 января, как только мне исполнится 17 лет. Вот почему нас со Стасом хотели поженить так рано.

Сначала я возмутилась, почему мне не рассказали обо всём раньше, ведь тогда я бы перестала думать о всяких там глупостях. Стас объяснил, что наша тайна открывается только тем, кто уже достаточно взрослый, так как дети ещё не готовы узнать правду. Сохранить тайну, будто задержать дыхание на час, — порой непосильное бремя для подростка. Ко мне же он просто не знал, как подступиться, а я упорно не желала его слушать. С его стороны посмотреть — и вправду я вела себя, как дура.

Мы целовались, и внизу живота я чувствовала приятное волнение. Кажется, я из девочки начинаю превращаться в женщину. Снова жду его прихода, мне даже дышать легче, когда он рядом.

09.01.1976

Вчера и позавчера у меня был сильный жар, я чувствовала себя настолько плохо, что не могла ни подняться с койки, ни сосредоточиться на чём-либо, буквы книги, которую я пыталась читать, расплывались в глазах. Я крайне измотана. Кажется, моё тело пожирает себя изнутри.

Сейчас стало чуть легче, но сил настолько мало, что…

13.01.1976

Как смогла, сразу же взяла в руки тебя, мой дорогой дневник. Столько новостей и событий, сколько я не переживала за всю жизнь. Словно я променяла здоровье на несколько дней (или даже часов) счастья.

Сегодня я почувствовала, что по-настоящему люблю того, кто так же любит меня. Снова мои долгожданные чудеса… А ведь я чуть-чуть не успела застать их в добром здравии, сама же погубила себя за шаг до собственного счастья, свободы от чужих и ненужных людей.

Так странно… Смерть уже рядом, а я жива как никогда, чувствую, люблю… Я писала, что вся состою из противоречий. Похоже, так и есть, и скоро им наступит конец. Это я замечаю по переменам в собственном почерке, буквы смотрят в разные стороны, строки разъезжаются…

Знаю, что я не вправе просить чуда, даровать мне продолжение жизни, и всё же я хочу день за днём находиться рядом с единственным родным на свете человеком. Я буду надеяться и ждать ответа на свою мольбу… Только бы мне дали шанс искупить свой грех.

18.01.1976

И вот я дожила до своего семнадцатилетия. Позавчера нас со Стасом должны были поженить, но свадьбы не было. Всё из-за моего состояния. Стас сказал, что правление клана запретило проводить обряд бракосочетания, и был очень расстроен из-за этого, он не хотел верить в то, что надежды на моё выздоровление больше нет.

Неужели все уверены, что я умру?

Но нам очень хотелось называть друг друга мужем и женой. Браки, говорят, заключаются на небесах… Стас сделал мне сюрприз: прямо в палате встал на одно колено, вручил кольцо и попросил моей руки. От неожиданности я потеряла дар речи на несколько секунд, поэтому ответила просто кивком. Все, кто лежал на соседних койках, повернули головы в нашу сторону, одна из дряхлых и постоянно харкающих кровью женщин высказалась:

— Вот тут устраивают ещё театр! Ей помирать скоро, а он её замуж…

Сначала её слова едва не довели меня до слёз, потом я подумала, что моё время слишком дорого, чтобы тратить его на тех, кто этого не стоит. Стас шепнул, чтобы я никого не слушала, он забрал меня из больницы, и мы поехали куда-то к морю, в незнакомое мне место. Пока он о чём-то договаривался с престарелыми людьми, я ждала в машине. Вскоре он вернулся:

— Сейчас мы отправимся в тот мир, про который я тебе рассказывал, только не пугайся, хорошо?

— С тобой мне ничего не страшно.

— Я покажу тебе, кто мы есть на самом деле.

Сначала я подумала, что это всё снится мне, что на самом деле я сейчас лежу в койке, в бреду. Но Стас не был похож на вымышленного и говорил неподдельно серьёзно:

— Для того чтобы попасть туда, нам потребуется прыгнуть в море. Знаю, вода ледяная, но тебе нужно это увидеть. Там сегодня должна была состояться наша свадьба, твоё первое превращение, первая охота… и первая брачная ночь, — он опустил глаза, по-видимому, стесняясь своих слов. — Лариса, если ты не хочешь, мы можем вернуться.

— Конечно, хочу, — мне снова хотелось плакать, и стыдно было признаться, что еле стою на ногах и боюсь входить в воду, и вспоминать о своей роковой ошибке.

Четыре древних старика подошли ко мне, одинаково печальными голосами поздоровались со мной, объяснили, как и когда нужно прыгать в воду, чтобы попасть в другой мир. Мы оставили нашу верхнюю одежду в машине, чтобы потом, когда вернёмся обратно, было чем согреться.

Старики запели какую-то молитву, Стас взял меня за руку и мы с головой окунулись в море. После погружения вода показалась мне чуть теплее, а когда я вынырнула, вид вокруг был совсем другим: песок, поля, деревенские домики и лес за ними, никаких скал и камней. Я замерла от изумления, Стас подхватил меня на руки и вынес из воды. На берегу нас ждали два мужчины с приготовленными тулупами в руках. Как они узнали, что мы придём? Тоже волшебство?

Нас отвели в избу, дали сухую одежду, принесли горячего молока, мяса и пирогов и оставили наедине. В комнате было жарко натоплено, но я всё равно долго не могла согреться.

— Вот мы и здесь, — сказал Стас. — Как ты себя чувствуешь?

— Как дома, — призналась я. — Мне хорошо.

— Здесь мы можем превращаться в волков. Я хочу тебе показать это и хочу, чтобы ты попробовала сама.

— Я? Настоящим волком?

— Понимаю, это для тебя шок, но ты родилась такой, мы все здесь полуволки, такова наша природа.

Я стояла, не веря своим ушам, и думала: раз эти чудеса теперь прямо рядом со мной, то, значит, это мой шанс получить своё безнадёжное счастье.

Стас куда-то ушёл, но вскоре вернулся с ножом, веревкой, лоскутами хлопка и странного вида сосудом в руках.

— Ты готова?

— Что я должна делать?

— Я порежу ладонь себе и тебе, это часть обряда бракосочетания. Ты, правда, хочешь этого?

— Больше всего на свете, — улыбнулась я и почувствовала, что на глаза накатываются слёзы.

— Любимая моя, жизнь моя, не плачь, — он поцеловал меня в обе щеки и взял со стола большой старинный нож с кованым неровным лезвием и оставил на своей ладони глубокий порез. — Теперь дай мне свою правую руку.

Кровь из раны потекла так, как будто только и ждала, чтобы вырваться. Стас крепко связал наши руки, затем налил нам в чашки какой-то жидкости из тёмного сосуда.

— Это вино, нужно выпить до дна.

Я сделала, как он просил. Вино оказалось очень кислым и противным на вкус, я сморщила нос.

— Заешь пирогом.

— Ничего… — я закашлялась, и Стасу пришлось уложить меня на постель и лечь самому.

Силы очень не вовремя стали покидать меня, я хотела вобрать в себя каждое мгновение:

— Пожалуйста, не дай мне уснуть… Целуй меня…

— Я боюсь, что не сдержусь и потеряю самообладание… не хочу делать тебе больно.

— Не надо сдерживаться. Мы теперь муж и жена.

Он стянул с меня юбку, расстегнул пуговицы на кофте и стал целовать мне грудь и гладить свободной рукой у меня между ног. Это были странные ощущения, я ничего не могла понять.

Потом он взгромоздился надо мной, раздвинул мне ноги, его липкое горячее тело прислонилось ко мне. Он весь дрожал и стонал от волнения и возбуждения.

— Если будет очень больно, останови меня, — шепнул он, я кивнула.

Сначала боль волной затмила всё моё сознание, потом так же быстро исчезла, я только успела вскрикнуть. Стас мгновенно отпрянул, он сам был напуган и взбудоражен больше меня. Я попросила его продолжать, но он суетился и волновался, как бы мне не стало хуже. Когда он снова прислонился ко мне, его жар передался и мне, казалось, что мы горим, стало тяжело дышать. Стас осыпал мне шею и ключицы поцелуями и стонал, я не знала, больно ему или приятно. Потом он как-то внезапно замер, напрягся, а затем обмяк и лёг рядом. Он смотрел на меня и гладил по лицу свободной ладонью.

— Поцелуй меня? — попросила я, чувствуя, что время нашего с ним счастья уходит.

Он приподнялся на локте и поцеловал. Я старалась удержаться в сознании как можно дольше, но глаза уже не могли ни на чём сосредоточиться, закрывались против моей воли. Стас это заметил, прижал меня к своей груди и зарыдал.

— Эй, я ещё здесь… — сказала я.

— Прости, прости меня… Маленькая моя… Не нужно было везти тебя сюда… Ларисонька, не оставляй меня, о господи… — его слёзы капали мне на лицо, мне казалось, что я чувствую сейчас и свою, и его боль.

— Я люблю тебя. У меня ещё есть немного сил. Покажи мне…

— Ты, правда, этого хочешь?

— Очень.

Он разрезал верёвку, которая связывала наши запястья, но руки так и остались слипшимися, пришлось разнимать. Потом Стас замотал мне рану лоскутом и отошёл на середину комнаты.

— Ты только не пугайся, я не причиню тебе зла.

И он начал меняться: сперва лицо, потом конечности, потом всё остальное. Через полминуты на меня смотрел большой серый волк. Он подошёл и положил голову мне на колени, я погладила его. Совсем не страшно.

Мне стало тяжело сидеть, закружилась голова, я легла на постель. Волк начал превращаться обратно в человека. У него ещё не успели исчезнуть клыки и когти, когда он подскочил ко мне:

— Лариса, что с тобой? Скажи что-нибудь?

— Это было чудесно… я отдохну немножко…

Стас взял мою руку и снова начал осыпать меня поцелуями от запястья до лица, мне стало щекотно, а поёжилась.

— У тебя ещё клыки не исчезли, — заметила я, когда он добрался до моих губ.

— Я хочу, чтобы и ты попробовала.

— Боюсь, не выйдет.

— Я помогу тебе. — он подхватил меня и усадил на край кровати. — Вот так. Ты можешь не вставать, просто сосредоточься, почувствуй, как природа зовёт тебя.

Я пыталась ощутить хоть что-то, кроме головной боли и ломоты во всём теле, а если что и чувствовала, так это только дыхание смерти, нависшее надо мной.

— Не могу… — в конце концов, выдавила я.

— Смотри, — он показал мне когти на своей руке. — В твоих жилах течёт такая же кровь. Это очень просто: нужно только поверить в это.

Стас взял мою обмотанную лоскутами руку, слегка кивнул мне, и сказал попробовать ещё раз.

Когти начали медленно вытягиваться, появилось лёгкое покалывание или даже, верней, щекотка. Затем выросли клыки, а дыхание стало таким… грубым, даже рычащим.

— У тебя получается!

На мгновение вся боль и слабость в теле исчезли, мне захотелось куда-то бежать, прыгать, беситься. Я набрала в лёгкие воздуха, чтобы скорее завершить превращение, но в груди что-то очень сильно кольнуло, я закашлялась, и болезнь снова вернулась ко мне. Кашель не давал мне сделать вдох, изо рта пошла кровь, я корчилась от недостатка кислорода, потом сознание медленно и мучительно начало покидать меня. Я думала, это конец, мне было жутко, и я понимала, что помочь никто не сможет.

Противоречия продолжают случаться со мной: божественное чувство, когда ты превращаешься в хищника, сменилось брызгами крови изо рта. Я знаю, это сама жизнь наказывает меня за мои грехи.

Я пришла в себя в той же комнате, Стас стоял на коленях возле меня:

— Лариса! Лариса! О, ты очнулась… — задрожал его голос. — Тебе что-нибудь принести?

— Пить… — мои губы едва шевелились, голоса не было.

Он тут же принёс мне кружку с тёплой водой, я осушила её до дна.

— Как ты себя чувствуешь?

— Голове очень больно, тошнит… — с трудом произнесла я. — Долго меня не было?

— Мне показалось, целую вечность. Уже стемнело.

— Мне так страшно…

— Я с тобой, любимая. Ты только не уходи…

— Мы же оба…

— Т-с-с-с! — Стас провёл ладонью по моему лицу. — О господи, ты вся горишь! — он кинулся открывать оконные ставни, чтобы пустить в комнату свежий воздух, положил мне мокрый компресс на лоб. — Может быть, ты ещё чего-нибудь хочешь?

— Хочу, чтобы ты побыл со мной. И глоток холодной воды.

— Сейчас схожу до колодца, я мигом.

Как только он вышел, перед глазами у меня замелькали какие-то тени, я пыталась отбиваться, от них, но они пронзали меня насквозь снова и снова, пока я не потеряла все силы и не погрузилась во тьму.

Допишу завтра, рука дрожит. Пока.

19.01.1976

Как ты, наверное, догадался, дневник, я снова в больнице и снова в одиночестве, пересиливаю себя, чтобы писать здесь. Случилось столько интересного, а держать ручку в руке тяжело.

Всё же расскажу, чего бы мне это ни стоило. Это моя жизнь.

Я очнулась всё в той же комнате, Стаса рядом не было. Ни встать, ни позвать на помощь я не смогла, сил едва хватало, чтобы набирать в лёгкие воздух и не спровоцировать кашель.

Спустя какое-то время пришла женщина, принесла тёплый травяной чай.

— Здравствуй, — она приподняла мне голову, чтобы я могла сделать несколько глотков.

По моему вопросительному взгляду она поняла, что я хочу узнать:

— Стас ушёл к знахарке-травнице, уже часа два как. Отдыхай, — сухо сказала она и вышла.

И я снова осталась наедине со своим кошмаром. Чёрные силуэты духов носились надо мной, как будто посмеивались. Да, я уже перешла точку невозврата.

Я закрыла глаза, чтобы не видеть их, вскоре сознание покинуло меня. В следующий раз меня привел в себя холодный компресс, который положили мне на лоб.

— Ты… — не слыша сама себя, произнесла я.

— Ларисонька, я здесь, здесь, — ответил Стас. — Как ты?

Я попробовала изобразить улыбку, но получилась какая-то вымученная гримаса. Дальше я слышала отрывок разговора:

— Её надо обратно в больницу, здесь она долго не протянет. — сказала женщина.

— Она не выдержит переход через море. Я попросил о помощи ведьмаков.

— Ты же знаешь, что это опасно! — повысила голос она. — Ты не можешь принимать такое решение в одиночку! Она всё равно умирает!

— У меня нет выбора, я сделаю всё, чтобы она поправилась. И если ты вздумаешь помешать мне, я тебя смету, тебе ясно?

— Одумайся, мы все здесь можем остаться без пристанища, они не помогут тебе спасти её, ты не знаешь, с кем связался. Или ты опять хочешь войны?

— Отойди, — прорычал Стас.

Дверь за женщиной закрылась.

— Ларисонька, родная, потерпи ещё немного, скоро всё наладится. Я нашёл способ…

Он сидел рядом и держал в руках мою ладонь. Мне снова стало хуже, и я понимала: на этот раз сил настолько мало, что я могу не проснуться в следующий раз.

— Время уходит… — прошептала я.

— Нет! Я не отпущу тебя, у нас всё только начинается, ты справишься.

— Прости… — у меня в груди сильно заболело, и я скорчилась от боли и вскрикнула.

Сознание не желало покидать моё тело, поэтому пришлось терпеть все эти мучения так долго, что я умоляла Стаса убить меня. Он пытался меня успокоить, но плакал сам.

Воздух в комнате был выстужен, царила полная темнота и тишина, слышно было только прерывистое дыхание Стаса и моё, тяжёлое и редкое. Он всё повторял, чтобы я потерпела, что кто-то скоро должен прийти.

Была уже глубокая ночь (во всяком случае, так мне казалось), когда за окном послышался шорох шагов. Вскоре в комнату вошли два тёмных силуэта. Стас вскочил на ноги и сказал, что я здесь. Один из них склонился надо мной, положил мне на грудь свою горячую ладонь и произнёс что-то невнятное, второй уже на вполне понятном нам языке пояснил:

— Она проклята.

— Мне нужно, чтобы она выздоровела, — ответил Стас.

— Мы можем только открыть вход, чтобы ты мог вынести её в другой мир.

— Вы обещали помочь!

— Мы не властны над проклятыми. В этой и следующих жизнях ты будешь один.

— Я заплачу любую цену, сделаю что угодно, только снимите с неё это проклятье! — умолял Стас.

Колдуны переглянулись. Ответа не последовало.

Тот, первый, снова склонился надо мной. Я почувствовала, как боль уходит, как я вообще перестаю чувствовать тело.

— Цена будет дорогая.

— Я же сказал: что угодно, — отозвался Стас.

— Убей верховного.

— Что?

— Вы оба тоже должны умереть. Вместе. Можешь попрощаться.

Стас наполовину превратился, зарычал на колдуна и хотел наброситься на него, но, стоило колдуну лишь щёлкнуть пальцами, тут же свалился на пол мешком. Моё тело было будто бы сковано льдом, я не могла пошевелиться, только наблюдать.

— Ты думал, имеешь над нами власть? Мы принимаем твой отказ.

— Умоляю, помогите ей… а-а-а… — ревел Стас.

— Мы откроем портал и отправим вас обратно. У вас будет время попрощаться. Платой станут ключи от вашего мира.

Стас сел на полу и затрясся от рыданий, колдуны вышли.

— Стас… — прошептала я. — Стас…

Он подполз по мне и начал нести какую-то чушь о том, что он что-нибудь придумает, что это всё глупости, ерунда. Я молчала и ждала, когда его истерика прекратится. Он одел меня и вынес из избы. Портал, который обещали построить колдуны, был на берегу, он светился едва заметным, серовато-металлическим цветом и закрылся сразу, как только Стас шагнул в него. Мы мгновенно оказались возле домиков старцев, как будто два мира разделял всего один шаг.

— Как ты, любимая?

— Мне так страшно…

— Ну что ты, я рядом, — он посадил меня в машину и сел сам.

Мы отправились в обратную дорогу, и сознание, наконец, покинуло меня. Проснулась я уже здесь, в больнице, вся опутанная трубками и под капельницей.

Я больше не встаю, кормят меня тоже через трубку, вести записи в лежачем положении неудобно. В тетради осталась последняя страница. Как символично. Осталось написать о главном. Сегодня подведу итог, завтра закончу дневник.

Пока!

21.01.1976

Удивительно, мне стало лучше, боль в груди утихла, в голове наступило прояснение. Слабость по-прежнему не даёт мне подняться с постели, но всему своё время. У меня появилась надежда.

Днём приходил Стас, как обычно, взволнованный, плакал, словно ребёнок, обвинял себя в том, что из-за него мне стало хуже. Дурачок, без него я так и не узнала бы, что такое счастье.

Тёмные силуэты призраков снова начинают мелькать возле моей постели, как только меня оставляют одну. Я пытаюсь прогнать их, и пусть мои возгласы принимают за бред, мне уже всё равно. Только бы они убрались подальше от меня. Стасу признаваться не стала, он и без того готов расплакаться из-за любой мелочи, довольно я мучила его.

Стас сидел возле меня, пока его не прогнала медсестра, я пообещала, что буду ждать его прихода завтра. Как только за ним закрылась дверь, мне снова стало страшно. Мою душу охватил ужас, как будто время на моих часах вышло. Господи, помоги мне…»

***

Грустная история никем не понятой девочки Ларисы одновременно тронула меня и подарила мне надежду на победу над Филином. Ведь неспроста этот дневник лежал у него на столе. Лариса всё ещё была его слабостью.

Я надеялась, что на обед меня позовут к старику, мне надо было выяснить историю клана, — ту, которой я не знала. Наверное, самое ценное, что я могла здесь приобрести, — это информация. Конечно же, никто не стал бы раскрывать мне тайны, если бы собирался оставить в живых. Вроде бы я понимала, что здесь к чему, но всё равно надеялась на чудесное пробуждение души у дядюшки Стаса.

Сидя у окна, я погрузилась в собственные мысли и наблюдала за тем, как в саду возятся с какими-то кабелями рабочие. Столько всего скрытого и непонятного происходило вокруг. Мне казалось, что если я сейчас что-то пойму, то это спасет меня и не только меня.

Захар в комнате нервничал, наверное, тоже что-то чувствовал.

— Диана, прости меня за вчерашнее… — краснея, произнёс он.

— Забудем, — я выдержала паузу. — Теперь ты понимаешь, что я тут тоже не в гостях?

— Почему ты здесь?

— Ах, милый Захар, — ответила я, обнимая его за плечи сзади. — Есть вещи, которых тебе жизненно необходимо не знать. Я обещаю всё рассказать, когда мы выберемся отсюда.

— Он играет с нами, как с мышками, Диана. Он нас не отпустит.

Дверь снова отперли:

— Хозяин зовёт тебя обедать.

На всякий случай я шепнула Захару, чтобы сидел тихо и не ел ту еду, которую ему принесут.

Меня снова проводили в зал.

— Приятного аппетита! — с ходу проговорила я, но старик не ответил. — А, ты всё ещё зол на меня? Надеюсь, ты не задумал меня отравить?

— А ты проверь.

Я превратилась полностью, запрыгнула на стол, обнюхала всю еду: не отравлена, залезла под стол, оделась и села, как будто только что пришла.

Теперь я знала, как позабавить старика и заставить отвлечься. Будь он нормальным человеком, мы бы стали друзьями.

— С того момента, как ты здесь появилась, у меня возникло чувство, что меня пытаются провести.

— А у меня — чувство, что я ничего не понимаю. Хватит заигрываний. Есть разговор.

— Я тебя слушаю.

— До тебя уже рождались подобные нам?

— Не знаю!

— Не может быть, что не знаешь! Как это случилось в первый раз?

— Я не хочу об этом говорить.

— В Верхнем Волчке шла война?

— Да, — гаркнул с набитым ртом он. — После войны ведьмаки пожаловали в наш мир, тысячи ведьмаков.

Я уставилась на него в упор, не моргая и не двигаясь.

— Ну, хорошо, я пролью немного чернил на твой белый лист. Хе-хе. Меня произвели на свет в 1949 году, часть волчьих семейств к тому времени уже бросили свои дома.

— Потом?

— И что тебе это даст? — он активно закладывал в рот куски яичницы.

— Я очень хочу выжить после всего этого, дядюшка. Мне нужна твоя помощь, — невесело улыбнулась я.

— Тебе это всё равно не поможет, — сказал он. — Ну ладно. Желаешь подробного рассказа, значит? А не боишься слишком много знать? — он посмотрел на меня и, увидев, что мой взгляд по-прежнему сосредоточен на нём, приподнял брови и поджал подбородок.

Похоже, он не ожидал от меня подобной честности и, увидев, что я понимаю мотивы его действий, решил потешить мое любопытство.

— Чего конкретно ты не знаешь? В начале 1969 года нам подкинули Марину, мы сами-то жили впроголодь, а тут ещё это, мать и Саня вымолили у отца оставить её. Мать по ночам шила сорочки для покойников на заказ. В январе 1976-го умерла моя невеста, Лариса. После похорон, на какой-то день, я порезал ее родителей и сестру, виновных в её смерти. Меня закрыли в психбольницу для отбросов клана, долго держали, потом выпустили. Мне стало без разницы, чем заниматься, я пошёл работать в тюрьму, пил, гулял и прочее, продолжал лечиться от лишней агрессии, мать с отцом не давали мне покоя. Одна шельма понесла, якобы от меня, ходила постоянно то ко мне, то к родителям, просила денег, потом твоя мать воспитывала её ребёнка. Скорей всего, ребёнок не имеет ко мне никакого отношения. В 1988-м я убил своих родителей и тогда же устроил кровавую ночь в соседней деревне.

— Ты помнишь, как сделал это?

— Нет.

Нет… то есть он сделал это несознательно или ему просто страшно вспоминать?

— Ты не управлял собой?

— Нет! Я был пьян, а они лезли не в своё дело. После этого меня поймали и вкололи смертельную дозу нейтрализатора. Да, это был тоже 1988 год, 7 июня.

— Как ты выжил?

— А может, я заключил сделку с дьяволом? Хе-хе… Меня везли хоронить, — он улыбался сам себе. — Я сбежал, а они думали, что избавились от меня. И больше ничто мне не мешало! Разве что после инъекции мои глаза стали чувствительны к свету…

На фоне его общей преждевременной старости вечно слезящиеся подслеповатые глаза казались неотделимой и даже, как бы странно это ни звучало, гармоничной деталью образа. Я не стала развивать эту тему дальше, Филин был тем ещё психом, поэтому в любой момент мог прервать поток информации, лившийся на меня.

— Куда делись ведьмаки?

— Их давно вытравили, с моим непосредственным участием, так что свою миссию я выполнил сполна. От меня был толк, не то что от этой тряпки, твоего отца, который всю жизнь сидел на таблетках. — удивить меня тем фактом, что у папы тоже был гиперген, Филину не удалось, но каждый раз, когда я слышала в адрес отца нелестные слова, мне хотелось силой засунуть их туда, откуда они вылетели. — Если бы не я, ты бы сейчас даже не родилась. Но меня всё равно решили ликвидировать, — по нему было видно, что смертельная обида ещё не отпустила его. — Один из ведьмаков, с которыми заключили мир, купился на деньги и сделал тоннель. Однако мир был создан не для ведьмаков, и места, которые они осваивали, превращались в ничто.

— Как так в ничто?

— Все дома, построенные людьми, пусты изнутри.

— Так ты решил уничтожить клан? Отнять у волков их мир?

Филин криво улыбнулся, кивнул в ответ и продолжил:

— Мне попался человек, охотник со стажем, он готов был на всё, чтобы стереть клан с лица земли. Я легко воспользовался этим. Когда-то я зарезал его друга и жену этого друга, но он об этом не знал и уже никогда не узнает.

— Василич?

— Хех, ты хорошо осведомлена. Да. Кроме него и моего личного персонала никто не видел меня в лицо.

— В моей комнате сидит парень, которого ты лишил родителей.

— Мир тесен, дорогуша. Я всех здесь кого-то лишил.

— Я родилась, потому что ты перестал быть членом клана. Чтобы уничтожить тебя.

— Ты так считаешь? — спросил он с насмешкой.

— Я это знаю. А клану нужно, чтобы не было ни тебя, ни меня. Волков уже эвакуировали из этого мира.

Старик захохотал.

— К счастью, не всех. Они не взорвут этот мир! Он слишком ценен для них. А вот тобой они вполне могут пожертвовать.

— У тебя же есть план… Зачем тебе я? Собрался прикрыться мной?

Он повёл бровью и снова противно засмеялся.

— Ты и твой дружок можете погулять сегодня по саду. До завтра меня не будет. Бежать не пытайтесь.

Хоть с таким выражением лица, как у него, добрые дела не делаются, я решила вести себя как можно более благородно.

— Спасибо.

— Ты умная девочка. Но каждый попадается на своих пороках…

Похоже, моими пороками здесь были наивность и вера в невозможное. Меня проводили в комнату.

— Можешь есть свой завтрак, — сказала я Захару, когда вернулась.

— О чём вы с ним говорили?

— О том, что люди сами создают себе врагов. Всё это очень-очень глупая шутка… Эта цепочка тянется издалека. Он же воевал, он же возглавил тех, кто остался, и начал войну против тех, кто пытался обезвредить его. Нелепая, чёрт возьми, случайность! Стоило умереть одному лишь человеку! — рассуждала вслух я.

— Я не понимаю тебя.

Филин был одним из тех, кто изгнал ведьмаков из Верхнего Волчка, но нанял одного из оставшихся, получил от него то, что хотел, и убил. Филин устроил резню в деревне простых людей, но нанял Василича, который в итоге прослужил ему много лет, и я осознавала, что его он тоже, не колеблясь, убьет за ненадобностью. И всё же я до последнего надеялась на мирный исход дела.

— Скоро мы выберемся отсюда, живые или мёртвые. Ешь завтрак, пойдём гулять по саду.

— Почему он тебя не убил, как остальных?

— Ответ на этот вопрос ты уже слышал.

— Он твой отец?

— Нет, мой отец умер, когда мне было шесть лет. Придёт время, и ты всё узнаешь.

Он замолчал и стал доедать остывший завтрак.

Две мышки в лапах маньяка, который получает удовольствие оттого, что долго ведёт жертву к гибели. Для него весь кайф был именно в игре. Я чувствовала, что не владею ситуацией, но всё же надеялась, что ошибаюсь.

А истина тем временем всё не открывалась мне, ускользала, как и наше время. Недоброе предчувствие снедало меня.

В доме возились рабочие, прокладывали какие-то пластиковые трубы, старик сказал, что собирается сделать так называемый «умный» дом. Возможно, нам разрешили выйти на улицу, чтобы мы не мешали. Что ж, моё тело истосковалось по весеннему и уже жаркому солнцу.

Сад был на самом деле красив: в нём росли плодовые деревья, сейчас как раз абрикосы и яблони стояли в цвету. Всё благоухало. Удивительно, как в таком кошмаре могли вырасти эти райские растения.

Захар шёл медленно, прихрамывая. Ему как можно скорее надо было попасть в больницу, чтобы удалить загангрененный участок тела. Кроме того, в тюрьме его морили голодом, он был сильно истощён.

— Сегодня с утра я не узнал себя в зеркале, помню себя другим.

— Отросшие волосы тебе очень даже к лицу, — попыталась я перевести тему разговора на более положительную.

— Это какая-то ведьмовская трава, да?

— Нет, просто живица, она затягивает раны, снимает боль.

— Мне снились родители. Это странно, потому что я совсем не помню их лиц. Но они говорили со мной, жалели меня.

— Тебе было страшно?

— Не знаю. Я подумал, что умер и встретился с ними, — он замолк, но по его губам я поняла, что он хочет сказать что-то ещё. — Мне так хорошо сейчас, я могу до тебя дотронуться… Нет-нет, я всё знаю, твой муж придёт за тобой и заберёт тебя, ты всегда будешь с ним, я понимаю… Извини.

— Мне неловко от твоих слов. Уверена, найдётся девушка, которая сделает тебя счастливым.

Захар попросил меня остановиться и посидеть с ним в беседке.

— Сегодня очень тепло, совсем как летом… — произнёс он, подставляя лицо солнцу.

— Ты уже думал, чем займёшься после освобождения?

— Открою фирму по строительству бревенчатых домов, а ещё буду принимать заказы на эксклюзивную мебель, — он ухмыльнулся. — Да только я в это не верю. Ты не утешай меня. Я был в тюрьме, из которой ни один человек не выходил живым.

Мне предстоял долгий мучительный разговор с ним, надо было внушить ему, что несчастья почти закончились. Так мы и просидели до заката: я его подбадривала, а он вспоминал пережитое.

Вечером он съел свой ужин и лёг в постель. В комнате совершенно отсутствовали книги (Ларисин дневник не в счёт, он был слишком мрачный для перечитывания) и вещи, способные помочь мне скоротать время.

Как это обычно бывает, мой разум пытался разобраться в путанице событий и прописывал разные варианты действий.

Всё-таки старик, когда посылал за мной охотников и девчонку с ядом, рассчитывал устранить меня, но в данной ситуации я зачем-то была нужна ему. Мысль о том, что я очаровала его, теперь ещё больше казалась мне глупой. Либо у дядюшки на самом деле проснулись родственные чувства, и он под конец жизни решил предостеречь меня от той судьбы, какая досталась ему, либо он издевался, импровизировал, перед тем как убить, либо мой блеф по поводу его новой жизни начал работать, в старике проснулись былые страсти. В любом случае выбраться отсюда живой я могла только благодаря собственной сообразительности и изобретательности или своевременной помощи извне.

Тем временем тьма всё больше сгущалась над нами. Нам запретили открывать окна. Дверь снова была заперта на засовы, охранники не открыли её по моей просьбе. Всю ночь я не могла уснуть, мне казалось, что утром случится нечто непредвиденное, к чему я не буду готова. Разгадать, что задумал Филин, мне до сих пор не удалось.

Захар же проснулся только к завтраку, истосковавшийся по удобной и теплой постели.

Еду принесли как обычно в 8 утра, день обещал быть тёплым, если не жарким, в комнате ощутимо не хватало воздуха.

Я ожидала, что нам снова позволят погулять по саду, но из комнаты удалось выйти только глубокой ночью. Меня вытащили прямо из кровати.

Сонная и растрёпанная, я предстала перед Филином.

— У меня для тебя плохие новости, дорогуша.

— Дай угадаю: за мной пришли, а тебе не хочется меня отдавать?

— Хе-хе, мне было любопытно наблюдать за тобой, но забирать тебя с собой не входит в мои планы. Понимаешь ли, мне надоело воевать, рисковать деньгами, слышать предсмертные вопли… Я хочу жить в райском уголке на берегу моря, уйти на покой. Да, кстати, я словно сбросил пятнадцать лет. Твоя травка действительно помогла! Я уже послал своих людей за добавкой, хе-хе!

Мысль о том, что охотники найдут живицу и вырвут её с корнями, встревожила меня, но я не доставила ему удовольствия лицезреть мою растерянность.

— То есть ты вернёшь меня клану? Вот так просто?

— И я позабочусь о том, чтобы тебя не постигла моя, — он обвёл взглядом зал, — столь горькая участь.

Я почувствовала неладное. Старик продолжал.

— Видишь ли, дорогуша, этот дом — моё детище. Он очень дорог мне. Жаль, но я не могу забрать его с собой. И сейчас я приехал попрощаться, последний раз пройтись по комнатам, заглянуть в подвал… И у меня очень мало времени, я очень, очень спешу. — он старался говорить медленно, выразительно, словно театральный герой.

Я молча наблюдала за ним.

— Я мог бы жить в нём ещё долгие годы, если бы один глупый мальчишка не приволок тебя в деревню. Мои люди узнали, что волки готовят нападение, что благодаря тебе они без труда проникнут в деревню. И мой бедный друг Василич… на закате его повесили за то, что позволил сопляку оставить тебя в живых. Я давно говорил, что добром это не кончится, что если вход в деревню обнаружат посторонние, то он ответит за это головой. Поэтому сегодня я излишне сентиментален и склонен к шокирующим поступкам. — он глубоко вздохнул. — В общем, я решил, что лучше взорвать дом, как только твои друзья осквернят его своим присутствием. Это как любимая женщина, изменившая тебе: лучше убить её, чем чувствовать себя униженным.

— Клан достанет тебя из-под земли, — глядя на него исподлобья, сказала я.

— А я пока не собираюсь под землю, в отличие от тебя и твоего клана. Хе-хе! Мне сделали вполне настоящие легальные документы, теперь я свободный человек с не менее красивым домом в Италии, Сорренто. О… Пальмы, бассейн, солнце… Там, говорят, даже самые безнадёжные больные обретают здоровье. Ты же сама напророчила мне новую жизнь, хе-хе…

С самого начала я ошибалась, думая, что нужна ему в качестве преемницы: он просто решил устроить кровавое шоу перед уходом «на пенсию».

— Она будет недолгой!

Во рту у меня выросли клыки, а в кулаках я прятала вытягивающиеся когти. Ещё секунда — и я бросилась на него. Он только успел позвать охрану, как мои руки сцепились на его шее. Он тоже начал обращаться, но ему не хватало воздуха. И тут я почувствовала тупой удар в затылок.

В себя я пришла в кровати. Голову не повернуть — больно, пощупать, все ли позвонки целы, — тоже никак — железный ошейник широким кольцом плотно прилегал к коже. Универсальное средство и для человека, и для животного: никуда не сбежит.

Бедный Захар тоже надел свои старые кандалы: теперь его руки и ноги снова отяжелели и повисли, как плети.

Кстати сказать, моя цепь оказалась пристёгнута к железной спинке кровати. Можно и не пытаться сбежать.

— Диана! Наконец-то! Как ты?

— Они ударили меня битой в затылок. А-а-а… — сначала я повернулась набок, и только затем села, придерживая рукой голову. — Давно я?

— Часа полтора-два. Они сказали, что если открыть дверь или окно, детонаторы сработают и всё взорвётся.

— Не понимаю… Зачем им было предупреждать нас? — и только когда я уже произнесла вопрос вслух, мне вспомнились слова Филина: взрыв должен прогреметь, когда люди из клана проникнут в дом. Одним ударом всех, очень умно. — Кто тебе это сказал?

— Пока тебя не было, они установили механизм в окне и дверном косяке. Охранник, — тот, который волк, — велел нам спрятаться от взрыва в ванне и накрыться подушками.

— Ну, спасибо ему…

— Он хотел помочь нам.

— Не обольщайся раньше времени. Если бы, правда, хотел, то прикончил бы Филина, вместо того чтобы бить меня по голове! Чёрт… как больно…

Захар весь трепетал передо мной, не знал, как облегчить мои страдания. Наконец, я собралась с силами, чтобы начать активные действия.

Длины моей цепи как раз хватило до ванны. Интересно, Филин знал об этом? Действительно, чугун мог защитить от мелких осколков, а значит, это был реальный шанс выжить, если нас не придавит железобетонными плитами. О силе взрывной волны я не имела ни малейшего понятия.

Да уж, а я-то поверила, что нас выпустили погулять по саду просто так. Мои злость, боль и бессилие слились воедино. Я сидела, уставившись в стену.

— Мы с тобой можем спастись, осталось только дождаться взрыва, — сказал Захар.

Мне его слова показались несусветной глупостью.

— …дождаться, пока откроется дверь и взорвётся кто-то другой?

— А… Нет… нет… — тут же опешил он.

— Скоро сюда прибудут люди из моего клана. Этот подонок всё продумал… Как же я жалею, что не убила его, когда был шанс! Идиотка! — лился из меня поток мыслей. — Надо помешать ему! Не легче ли подорваться самим, пока из-за нас не погибла целая группа солдат?

Захар шумно вздохнул и взял меня за плечи:

— Я взорвусь, а ты спрячешься.

— Отказываюсь.

— Ты нужна им, они готовы умереть за тебя, а я — один на белом свете и плакать обо мне, кроме Василича, некому. Тем более, — он показал на ногу, — часть меня уже мертва. Я готов.

Я не стала говорить о том, что Василича повесили, мой мозг искал лучший выход. И хоть думать мне тоже было больно, всё же ко мне пришла одна простая идея:

— Мне нужна верёвка.

Спустя полчаса на полу валялись сорванные жалюзи, а я привязывала верёвку к дверной ручке. Захар утащил в ванную подушки и покрывало с одеялом.

Мы залили пол холодной водой и намочили ею все тканевые вещи, чтобы те не загорелись при взрыве. Дневник Ларисы я спрятала за пояс, так как чувствовала, что он мне ещё пригодится.

Уместиться в тесной ванне удалось с трудом: цепи мешали вдвойне. Захар обнимал меня, насколько мог, сзади, одна его нога была между моих, а вторая — сверху. Лежать было жёстко, так как подушки и одеяла должны были закрывать нас сверху от осколков.

Из-за моей цепи дверь в ванную не закрывалась до конца, зато можно было не бояться, что верёвка застрянет.

— Ты готова?

— Да!

— Зажми уши!

Он дёрнул — ничего, ещё раз — то же самое, третий, уже сильнее, — верёвка оборвалась.

— Она заперта на засов! — конечно, как можно было не подумать об этом?

Он, совершая неловкие движения, поднялся. Кандалы на руках и ногах создавали серьёзную помеху движению.

Я вышла следом, помогла соединить разорванные части верёвки и привязать их к ручке окна. Теперь всё должно было получиться.

— Диана, смотри! Кто-то едет!

Никаких звуков с улицы не раздавалось, сквозь окно ничего нельзя было расслышать, но зато можно было разглядеть, что к воротам дома прибыли уже не люди Филина.

Несколько фургонов остановились возле ворот. Вышел человек в броне и шлеме, достал мегафон и начал что-то говорить. Разумеется, мы не могли понять ни слова.

— Захар! Быстрее! Пока они не подошли к дому!

Мы сделали всё, как в прошлый раз, только более торопливо. Захар потянул верёвку, та легко подалась, он потянул до упора, пока оконная створка не стукнулась о стену.

С улицы донёсся шум.

— Всё. Открылось, — сказал он.

— Странно…

— Может, не сработало? Пойду проверю…

— Нет! — я не дала ему встать.

Вдруг что-то произошло. Сначала я почувствовала волну и только потом — грохот. В уши мне как будто вставили иглы, это был самый громкий звук, услышанный мной. После него уши залил монотонный звон, ничего другого я уже не слышала. Однако взрывов было несколько, это можно было легко определить по содроганию ванны.

С каждой волной взрыва в чугун врезались осколки и сыпались на нас сверху, порой мне казалось, что один из них вот-вот пробьёт нашу защиту. В ноги нам откуда-то свалился кусок стены, но было скорее страшно, чем больно. Сразу после него сверху упала железобетонная плита и накрыла ванну домиком. Моя цепь, до этого висевшая в воздухе, а теперь стремительно увлекаемая плитой вниз, потянула меня за шею к краю ванны. Голову зажало в углу, образованном плитой и краем ванны. Не пошевелиться, боль захватила все тело. Ванну больше не сотрясало, взрывы кончились.

Захар откинул продырявленные подушки с одеялами, высвободил наши ноги из-под куска стены и стал пытаться вытащить мою цепь из тисков. Он часто моргал, потряхивал головой и тёр уши — его тоже оглушило. С минуту он ощупывал мои ноги, голову, руки, чтобы убедиться, что я цела.

Цепь не поддавалась. Захар пытался сдвинуть плиту с места, но ему не хватало сил. Безрезультатно. Он плакал от изнеможения.

Откуда-то снизу потянуло едким дымом, стало жарко. И горели это, как я догадалась, заспиртованные головы из подвала. Значит, взрывом проломило пол, или Филин нарочно подорвал свои трофеи. Вот уж точно: мертвецам всё равно, кому мстить… Воды, разлитой нами, было недостаточно, чтобы потушить пожар. От взрывной волны лопнули трубы, но напор воды был слишком слабым и не мог никак повлиять на ситуацию.

Я начала кашлять, закрыла нижнюю часть лица воротом свитера — стало немного легче дышать. Захар жестом показал, что попробует выбраться. Пришлось зажмурить глаза, чтобы их не изъело дымом. Мне показалось, что с момента ухода Захара прошли часы, мысленно я уже прощалась с жизнью.

Он вернулся с железной палкой от разломанной взрывом кровати, сунул её между ванной и плитой в том месте, где застряла моя цепь. Рычаг помог вытащить пару звеньев, затем согнулся. И Захар снова исчез.

«Вот и всё…» — подумала я, понимая, что теряю сознание.

Мои глаза открылись и увидели ворота дома Филина. Картинка была размыта, как в тумане. Меня несли. Звуки вернулись в мой мир. Обрубок цепи ещё звенел, стукаясь о плечо того, кто нёс меня.

— Больно… — простонала я.

— Потерпи немного, скоро всё наладится. — ответил мне до боли родной голос.

— Дилан? — я захныкала, как ребёнок, ещё до конца не веря, что все живы.

— Тише, Диана, тише… — ласково успокаивал он. — Всё хорошо, я с тобой, больше тебя никто не обидит.

Он опустил меня на траву, постелил мне куртку и собрался куда-то отойти.

— Не оставляй меня… — испугалась я.

— Я принесу тебе воды и вернусь.

Я закрыла глаза и попыталась расслабиться, справиться с пульсирующей головной болью и тошнотой. В кармане нашёлся один скомканный листик живицы, я сунула его себе в рот и проглотила.

Снова появился Дилан, он помог мне приподняться и дал выпить воды. Мне показалось, что я в жизни не пробовала напитка вкуснее, чем эта вода.

Свежий воздух подействовал на меня отрезвляюще. Ещё какое-то время мы сидели в обнимку на траве, Дилан гладил меня по голове и спине.

— Где Захар? — спросила я, вдруг вспомнив о нём.

— В машине, ему снимают железо, — был ответ. — Потом твоя очередь.

Я с облегчением вздохнула.

Вскоре к нам подошёл какой-то человек:

— Как у вас дела?

— Всё в порядке, — сказал Дилан. — Она приходит в себя.

— Мы закончили с парнем. Вы готовы?

Спустя пару минут меня усадили в тот же фургон и сняли ошейник. Я плакала от боли, когда мне сказали наклонить голову, чтобы срезать болгаркой крепления. Не было сил терпеть, казалось, из меня без наркоза тащат жилы, настолько больно было двигать шеей. Однако процедура была проведена аккуратно: кожу не поцарапали и не обожгли, хотя запах палёного железа напоминал о пережитом потрясении. Дилан не отходил от меня ни на шаг, держал за руку, но, как всегда, старался не показывать своих эмоций.

Лицо Захара, сидящего напротив, тоже было красным и опухшим, как и моё, наверное. Он старался не смотреть ни на Дилана, ни на меня, был похож на пугливого бездомного щенка. Да, всем нам не помешало бы как следует выспаться и привести себя в порядок, такое состояние близко к неадекватности, можно и ляпнуть чего лишнего.

Голова и шея по-прежнему болели, тошнило. С меня сняли грязный мокрый свитер, на улице и в машине было довольно жарко. Дилан заботливо вытер мне лицо и руки влажными салфетками, не раз спросил, хочу ли я чего-нибудь. Мужики, глядя на нас, переглядывались и улыбались, наверное, эта картина и правда выглядела забавно. Наконец, мы покинули территорию бывшего замка Филина.

Домики деревни охотников, насколько их было видно из окна фургона, догорали и тлели, кое-где валялись окровавленные тела и запчасти от подорванных УАЗиков охотников. Члены клана грузили в фургоны раненых и сжигали тела погибших. Такой ценой было получено моё освобождение. Дилан сказал, что охотники отказались добровольно уйти из волчьего мира и оказали сопротивление, поэтому нашим не оставалось ничего, кроме как атаковать.

Захар припал к окну и жадно бегал глазами по пепелищу. И тут он увидел то, чего больше всего боялся: повешенного Василича.

Предварив все расспросы, я сказала:

— Филин казнил его за то, что тот позволил тебе привести меня в деревню.

Захар согнулся, положив голову на колени, и зарыдал. Больше ничего говорить было не нужно, он должен смириться.

В Нижнем Волчке делать остановку не стали, наш фургон ехал первым, мы торопились сильнее остальных. Нужно было отвезти нас в хорошую больницу. Я лежала у Дилана на коленях и дремала, так было легче справляться с приступами тошноты. Никто в салоне не разговаривал, все притихли, даже те, кого ранили во время перестрелки с охотниками.

— Что со мной будет теперь? — первым решил нарушить молчание Захар, когда мы уже въехали в город.

Ответить ему должна была именно я.

— У меня есть для тебя хорошее место, там о тебе позаботятся, плюс ты будешь в безопасности.

— Но… но он ещё жив! — взволнованно и слишком громко воскликнул он.

— Я обещаю тебе, что это ненадолго.

— Диана, — вмешался Дилан, — тебе больше не позволено участвовать в военных действиях. Клан справится без тебя. — голос его прозвучал неожиданно грубо и резко, но всё же недостаточно внушительно, чтобы заставить меня хотя бы задуматься.

Я улыбнулась, глядя на Захара, и подмигнула ему. Мне казалось, что я обязана убить Филина хотя бы ради того, чтобы отплатить Захару за его жертву. Он сидел весь разбитый, высохший и потухший, здесь уже не помогли бы слова, вся надежда оставалась на работу врачей и течение времени. Кроме того, Захар не знал, куда себя деть: ему было больно видеть меня и Дилана, сидящих вместе прямо напротив него. Я решила, что пусть он сразу похоронит в себе все надежды быть со мной: для меня не существует других мужчин, только мой муж.

В холл больницы я вошла на своих двоих, однако пришлось ждать, пока очередь дойдёт до нас. Странно, но присутствие рядом Дилана придавало мне бодрости, как будто он подпитывал меня своей энергией.

Зато Захара силы покинули, он весь обмяк, и его срочно увезли на каталке из приёмного покоя. Позже мы узнали, что в связи с сильным истощением врачи не могут его прооперировать, так как наркоз смертельно опасен человеку в таком состоянии.

У меня же взяли на анализ кровь из пальца и вены, мочу и отправили делать УЗИ. Врач ругал меня за худобу и требовал, чтобы я как можно сильнее надула живот. В целом ничего криминального он не нашёл, моей беременности пока ничто не угрожало, развитие плода проходило нормально, что удивительно после всего случившегося.

Дальше я попала к отоларингологу, который заключил, что у меня лёгкая контузия и небольшой лопнувший сосуд в ухе, а затем начал задавать не касающиеся его вопросы. Я не раскрыла абсолютно никакой информации врачу и стойко вытерпела промывку ушных каналов.

В последнюю очередь меня осматривал травматолог и выявил лёгкое сотрясение мозга: ничего страшного, но ближайшие несколько дней лучше провести в постели.

В больнице не нашлось для меня места, так что я была положена на койку с капельницей прямо в коридоре. Мне дали таблетку ибупрофена от головной боли и оставили.

Дилан всё это время был рядом.

— Как ты?

— В порядке, малыш тоже.

— Это главное, — устало сказал он и переменил тему. — У парня следы от пыток на теле, хотя он, как помнится, тоже охотник…

— Стрелок по чайкам… — напомнила я. — В тот день он сообщил охотникам, что чужаки нашли вход в деревню, тогда же узналось, что я убила и сожгла дюжину его товарищей. Захара тут же взяли как виновника. Филин заранее знал, что ты придёшь за мной, и подготовился. И… у него в свите есть два волка. Кстати, это один из них подсказал, как выжить при взрыве.

— Думаю, что их уже нет в живых. Они стали смертниками, подорвали дома и подорвались сами, когда мы появились в деревне.

— Так вот оно что…

— Осколками задело две наших машины: четверо раненых, двое в тяжёлом состоянии. Один из смертников подорвал себя в толпе охотников.

В жилах у меня похолодело. Груз вины опустился на мои плечи.

— Куда увезли остальных раненых?

— В военный госпиталь. С ними все будет в порядке, о них позаботятся.

Дилан держал мою ладонь и гладил её, я лежала с закрытыми глазами и пыталась построить план дальнейших действий. Мысли в моей голове смешались, нужно было столько всего решить, уладить, что я перескакивала с одной темы на другую.

— Дилан, мне нужны гарантии, что Захара не тронут.

— Я сделаю всё, что от меня зависит.

— Хочу, чтобы он поселился с матерью и Светой. Думаю, они не откажут мне.

Он едва заметно кивнул.

— У меня к тебе просьба.

— Какая?

— Я никогда не была в Европе. Мне хочется побывать в Англии или Испании… или нет, в Италии!

— Я сказал, что ты больше не будешь участвовать в военных действиях. Филина убьют без тебя.

— В нашем клане крыса! Ты не понимаешь, Филин знал о том, когда и как вы собираетесь напасть! Я не знаю, где он сейчас, но, судя по тому, что вы не встретили его по дороге, он заставил колдунов в Верхнем Волчке пропустить его через море! Он…

— Разговор окончен, — оборвал меня Дилан и больше не дал мне сказать ни слова на эту тему.

Что ж, его позиция была предельно ясна. Я отвернулась и больше не пыталась спорить.

Мне хотелось скорее восстановиться после затянувшегося периода беспомощности, и я начала планировать свои дальнейшие действия. Вспомнилось, что в день нападения на меня был убит Пашка, и наверняка об этом происшествии раструбили на полгорода. Я надеялась, что Люда сможет стойко пережить это, как и когда-то расставание с Пашкой, и его смерть не отразится на нашей дружбе. Честно говоря, я чувствовала за собой вину, настолько бессмысленную, что даже извинения были бы хуже, чем просто забвение.

Спустя примерно 40 минут пришла медсестра, сняла с меня капельницу и сообщила, что с моими анализами всё в полном порядке и я свободна. От предложения ходить на дневной стационар я отказалась.

К Захару в палату не пустили, поэтому мы поехали на такси домой — мыться и спать. Была глубокая ночь — первая ночь дома.

От страха, что пережитый кошмар может повториться, я проснулась рано. Однако я чувствовала бодрость (если не считать боль в шее), снова готова была упорхнуть из тёплого гнёздышка. Дилан тоже уже не спал, просто лежал в постели с закинутыми за голову руками, о чём-то размышлял.

— Какой сегодня день недели? — был мой первый вопрос.

— Понедельник.

— Ирма уехала?

— Нет, я видел её на днях, она обещала остаться, пока ситуация не разрешится.

— Тогда мне надо в универ.

— Если надо, едь.

Мне показалось, что в его голосе прозвучала обида. Я уже собиралась идти, когда поняла, что он так и не услышал от меня ни слов благодарности, ни слов нежности. А ведь одному ему известно, что он чувствовал, когда дом, где я находилась, взорвался. В голове не в тему появился образ кота Шрёдингера: кот либо жив, либо нет…

Я сняла туфли, вернулась в комнату и обвилась ему вокруг шеи.

— Я хотела сказать, насколько счастлива снова видеть тебя и быть с тобой. Были моменты, когда я прощалась с жизнью…

— Теперь ты в безопасности, — он уткнулся лицом в мои волосы. — Маленькая моя… Они не смогли отнять тебя у меня.

— Прости, что я такая…

— Да уж, ты такая, — согласился он и обвил мою талию обеими руками.

— Больше всего я боялась, что мы не успеем активировать детонатор до того, как вы подойдёте к дому. Они поставили их на дверях и окнах. Десять секунд — и взрыв. Мы видели, как подъехали машины.

— Всё уже кончилось, думай о хорошем.

— Ладно, — я выдержала недолгую паузу. — Может, это будет не к месту, но в моём организме бушуют гормоны, я готова тебя съесть… — после моих слов он мгновенно возбудился, но ради приличия спросил:

— Как же учёба?

— Приоритеты поменялись! Только шею осторожно…

Зазвенел телефон, Дилан просто отключил звук на нём и положил его на пол. Мне хотелось заняться любовью скорей на чувственном уровне, чем на физическом, и в этот раз ощущений и эмоций было так много, что можно захлебнуться.

Всё произошло стремительно, как когда ты слишком голоден и ненасытен и съедаешь свой кусок пирога в один присест, не успев толком насладиться его вкусом.

В комнате было душно, не хватало воздуха, мы, абсолютно голые и мокрые от пота, лежали и смотрели друг на друга.

— Когда нас поженили, на следующий день я умоляла маму, чтобы она забрала меня обратно домой, а она ответила, что я ещё не понимаю своего счастья. Наверное, сегодня я чересчур сентиментальна, но… теперь я понимаю: лучше, чем ты, никого не бывает.

— Иди сюда, — он привлёк меня к себе, его кожа была горячей и липкой.

— Фу, ты мокрый!

— Только что был лучшим, а теперь мокрый, ох, женщины…

Мы оба засмеялись, Дилан никогда раньше не высказывался в такой манере, наверное, где-то услышал или прочитал.

Мне не к месту вспомнилось моё давнее обещание превратить его жизнь в кошмар, отомстить за отвратительный первый секс. Как же всё вывернулось наизнанку, никогда бы не подумала, что смогу всё простить и полюбить Дилана. Разумеется, ни о какой мести я давно уже не думала, а кошмар получился сам по себе. Однако Дилан сумел исправить свою ошибку, а вот я понимала, что свернула с нужной дороги, и что впереди чернота грозовой тучи.

«Но поворачивать назад уже поздно, — сама себе сказала я, — я хочу сама себе доказать, что я не трусиха и что я всё смогу»

Я отбросила упаднические рассуждения о грядущем и начала одеваться, а он пошёл на кухню выпить воды, затем вернулся и снова лёг на диван.

— Чем планируешь занять день? — поинтересовалась я.

— Вечером смотаюсь по работе, а сейчас просто отдохну. Та ещё выдалась неделя.

— Ладно, а я в вуз, сегодня два зачёта и консультация. После навещу Захара в больнице. Да… — каждый раз, когда приходилось затрагивать эту тему, я ощущала неловкость. — У меня, кажется, не осталось наличных денег…

— Возьми в ящике стола. Твой мобильник на трюмо в прихожей, не забудь.

— Спасибо, буду к вечеру, — я поцеловала его и вышла.

Что-то словно гнало меня вперёд, или как будто меня загипнотизировали и теперь я, как бабочка на огонёк, летела к своей погибели.

Дилан легко прочитал мои намерения и вряд ли поверил бы, что я решила от них отступиться. И я не собиралась спорить с его правотой, я готовилась при необходимости пожертвовать собой и своим ещё не родившимся ребёнком ради благополучия клана: «Возможно, так мы сохраним больше невинных жизней… В конце концов, это я ускорила ход войны, мне и отвечать».