Глава 61

– Вкусно! – отломив большой кусок хлеба, привычно обмакиваю мякиш в бульон. Ну такой вот я, сельский парень, без светского лоска, Машенька. – Только поужинать все же сегодня надо за общим костром, я очень тебя прошу. – Ну вот, так и знала, что невкусно, – поджав губы, Марья встает, подхватывает полотенце с дубовой столешницы кухонного уголка, неловко мнет его в руках, явно что-то опять себе надумав. Отложив ложку, тоже поднимаюсь, забираю из сжатых намертво пальцев тряпку и откидываю в раковину. Крепко держа за плечи, поворачиваю к себе, чтоб в глаза смотрела. – Скажи мне, душа моя, когда дал тебе повод сомневаться в своей честности? Сказал вкусно, значит в самом деле так думаю. Разве я тебе хоть раз за все время соврал даже в мелочи? – Не договаривал! Морщусь. Было дело. Дозировал информацию. Так ведь из лучших побуждений, ей же во благо. –Иногда лучше не знать всей правды, Машенька… – Например, что невкусно? – тут же перебивает она и снова жалостливо поджимает губы, явно чуть не плача. – Например, что Кто-то умрет, если ты его не любишь, – вздыхаю. – А поужинать надо сегодня со стаей потому что ритуальный ужин перед свадьбой для всех общий. И мне там надо быть. И тебе тоже надо бы… – Все еще не имею права ее неволить и требовать того, что стая ждет. Все же она и укуса еще не приняла. Пусть внутри поулеглось и последние счастливые, наполненные домашним уютом и тихим счастьем дни меня разморили окончательно. Все меньше думается горькое “а вдруг”. Сказала, что любит, значит так и есть. Как можно требовать от нее безграничной веры в мое слово, а самому сомневаться. Не по чести это. – Как главной самке, – Марья щурится, но прежней горечи в ее взгляде и тоне нет. Даже недавняя обида ушла, сменившись легкими смешинками в зеленой радужке. – Как главной самке, да, – отпустив ее плечи, развожу руки. Вроде как и это ее уже тоже не особо заботит. Марья много времени проводила со мной: то крутилась на делянке, то приносила на лесопилку вместе с другими женами перекусы или бутыль узвара. С женщинами тоже стала больше общаться. Я думал все больше с подругой своей городской станет ошиваться, а нет. Марья выбрала женщин стаи для досуга. Как— то естественно влилась в процесс подготовки к свадьбе и помогала, чем умела. Искренне, не чтобы мне угодить. И это очень грело душу. Даже к шуткам моим привыкла. я как— то слышал, что Велька, вечно тоже крутившися рядом с нею, деловито сообщил по— секрету, что раньше— то я уж год как не смеялся и не шутил, аж все теперь как грома пугаются, доведись мне рассмеяться. Болтун, а не волк, но ругать я не стал. – Хорошо, только ты им скажи, – я вернулся к столу, сел и принялся есть. В этот раз Марья впервые готовила сама, без моих подсказок и явно очень нервничала за результат. – Скажи, пусть не зовут меня Марьей Александровной, – удивленное “почему” едва не слетело с губ, но я вовремя глянул на Марью и спросил не это. – Что случилось с твоим отцом? – Марья села напротив, удивленно вскинула светлые брови, вчера выщипанные явно кем-то из наших девок, потому как поредели знатно. – Он бросил нас с мамой, – сухость голоса по ее мнению должна была выказать всю степень безразличия и равнодушия, но мне сказало как раз о другом. Марья все еще переживала предательство отца. Ее страх заводить ребенка и тот разговор про готовность и ответственность заиграл теперь новыми оттенками фактов. Вот значит, где собака зарыта… Поднявшись ( поем я сегодня или нет?) зашел ей за спину и уложил руки на плечи. – У нас детей бросать не принято, Машенька. – А Велька? – Никто не знает, что случилось с Велькой. Скрывать не буду, все волки разные и то, как все заведено в стае, зависит от вожака в первую очередь. Не повезет с вожаком – будут жить, как скоты под его властью, пока не появится волк сильнее и не скинет неугодного Альфу. Что до Вельки… Я думаю, что родители его погибли. Некоторые волки уходят за своей парой в город, – чувствую, как под руками дрогнули плечи. Осталось ли в ней еще желание вернуться? Вроде же говорила, что нравится ей у нас, что дом обрела. Ничего теплее и искренней не слышал в жизни. – Это трудно для волка и очень рискованно. В случае смерти ребенок остается на ничего не знающих о его особенностях родственниках или вообще попадает в систему. Как ты знаешь, зверь – тварь упрямая и своенравная, не каждого к себе подпустит, а уж признает своим так подавно. Скорее всего так и вышло с Велькой. Дети, рожденные и растущие в стае от этого застрахованы. Здесь каждый готов взять сиротку к себе в дом и растить, как родного, ты же видела. Марья кивает, накрывая мои руки своими. – С нами такого не случится. У наших детей будет стая, Маша. Олег хоть и раздолбай, но не дурак и предан мне не только, как альфе. Велька будет рад роли наставника, я же вижу, что ты его привечаешь, не слепой. Хочешь, чтобы у нас жил? Будет по твоему, – вижу как дрогнули губы в несмелой улыбке, но тут же осаживаю ее пыл: – Только после свадьбы, душа моя. Раньше даже говорить ему не смей. – Только после свадьбы… – Марья ворчит, передразнивая слова и морщится. Смешно, а не обидно. Ну точно болонка лает на волка. – Ну что поделать, если все остальное ты получила до свадьбы. Должен же и у меня козырь какой быть? – тихонько смеюсь ей в макушку, вдыхая запах луговых трав ее нового шампуня, полученного от наших травниц. –А то что? – А то наобещаешь ему и завтра уж на пороге будет с монатками. И кончится наш с тобой медовый месяц, – склонившись сильнее ощутимо прикусываю ее ухо. – Ай! – Можно мне теперь поесть уже, наконец, этот вкусный суп. Пока я с голодухи тобой не отобедал. – А мог бы и мной. – А это мне на десерт, уговорила.