Глава пятнадцатая

Экс барона Андриса пришлось шантажировать деньгами, точнее отказом в них, если не будет подчиняться требованиям обстоятельств. Только его светлость герцог Виктор был в авторитете, всех остальных он в грош не ставил. Оба с фингалами и хромые, рядом – просто уморительное зрелище. Быстро поняли, что им удобно общаться друг с другом в стиле «я начальник, ты – дурак!». Диспозиция менялась только во время обучения мечному бою. Виктор умел держать в руках меч и производить им базовые мулинеты. Это было красиво. И только. Любой сопливый оруженосец знал и умел больше него. Теперь в каждую свободную минуту Андрис гонял до седьмого пота "герцога", барона и агрономуса. Лекарю простительно не уметь махать мечом, а им – нет. Андрей в поместье был по-прежнему бароном. Продолжал заниматься повседневными текущими делами. Рядом с ним всюду следовал новый наёмник. Андрис ходил в гриме, особенно его раздражали защечные вкладыши. Кустистые брови, усы, бородка – пастижерные изделя Идалии из отстриженных волос Севера. Локоны спрятаны под нелепой войлочной шапочкой, подшлемником, как для сауны. Лицо при помощи отвара ореха стало загорелое. Стеганый шерстью поддоспешник Ида дополнила приличным животиком и сутулостью в плечах. Вечером Андрей выслушивал замечания двойника, в основном по манере аристократического поведения и речи, также общения с низкородными. Было заметно, как сильно задело барона, что крестьяне искренне уважительно относятся к Андрею. Наделы земли из «ничего» созданные за два месяца, посадки молодого леса, запасы торфа у каждого дома, молодняк скота – жеребят и телок, поросят; полные амбары зерна, кладовые муки, ничто не прошло мимо внимания бывшего наследника. Новые жернова на мельнице, улучшенная система механической передачи для вращения от нового же водяного колеса, обо всем он подробно спрашивал гнусавым неразборчивым голосом у крестьян. Оказалось, никогда он в других домах внутри не был, только в том где жила Верена, а её семья благодаря барону жила очень зажиточно. Если мы испытали шок при первом осмотре, то Андрис был неприятно удивлён условиями быта людей, которые только и делали, что тяжко трудились. На вопрос наёмника, отчего вы, люди так бедно живёте, раз так много работаете, один крестьянин пошутил: "Эх, уважаемый! Богатею, богатею, да всё никак не разбогатею – то брэ порвутся, то соль кончится!" Возмутился колодцами системы журавль и выгребными ямами, которые Микаэль потребовал вырыть в каждом дворе. «Это что будет, если каждый смерд станет господскую землю ковырять, удобно им, видите ли!» Деревенская мыльня, пекарня и прачечная с лекарней его доконали; он задумался. В этом несвойственном для него состоянии сильно отстал от всех. Уже порядком стемнело. Новолуние. Опустели две улицы, зажглись в окнах светлячки. Выезжая последним, услышал полузадушенный визг за амбаром крайнего дома. Муж жену учит? Привычка контроля на своей земле быстро взяла верх над сомнениями. За углом валялся опрокинутый подойник и сама маленькая доярка, связанная по рукам и ногам, она извернулась, и повизгивая, елозила по земле лицом, пытаясь избавиться от небрежно запихнутого кляпа. Андрис попятил коня назад. Из амбара показалась тень с огромным мешком, судя по походке вора, не тяжелым. Вор завернул за амбар, в сторону выходящую на зады деревни. Следом тут же показался второй, с таким же грузом. С минуту ничего не происходило, затем показались оба, проверили кляп. Взяли живой, отчаянно извивающийся, трофей за руки за ноги, потащили. Жертва поняла, что это её последний шанс и задергалась, замычала с утроенной энергией. Поэтому ничто не помешало Андрису оглушить обоих ударом широкого романского меча плашмя, прямо с высоты лошадиного роста. Из темноты показался караван : три связанные между собой лошади, две последних сильно смахивали на верблюдов. Ожидавший отставшего Андриса у открытых ворот Север, быстро шмыгнул во двор и наложил засов. Поговорили по "видеофону" – окошечко было обязательным атрибутом внешней двери любого дома. Незваных гостей расположили в гостевых комнатах минус первого этажа, к этому моменту они начали приходить в себя. – Будете орать, навозом накормлю. Хмурый и раздражённый Андрис с грохотом задвинул засов. Оставишь этих пришельцев на хозяйстве, пока привыкнут ухо востро держать, всё баронство по кусочкам разнесут. Надо герцога усиленнее тренировать, только красиво вертеть мечом умеет, тоже мне – герцог! Иногда проговариваюсь, при людях титулую, внимательнее надо быть. Что за времена в будущем настанут? Знатный человек, а боится голову отрубить, даже курице. Гуманизм ( человеколюбие), про который он рассказывает хорош до тех пор, пока вокруг тебя люди, которых есть за что любить. Вот из любви к ним я завтра этих уродов повешу, гуманно. С последним желанием. С мылом. После утренней дойки, выгнав скот на пастибище, деревня почти в полном составе выдвинулась в замок. Давно не видели баронского суда и тем более казни. Что казнь будет, крестьяне ни минуты не сомневались. Пойманных с поличным воров и разбойников по закону положено казнить. Два мешка отборной шерсти украли – воры. Девочку Нэле, Гуннара младшенькую схитить хотели – разбойники. Барон человек порядочный, и также как его отец, всегда соблюдает законы. Пойдём, посмотрим на торжество закона и справедливости. На этой земле я, барон Андреас фон Мюнних, представляю судебную и исполнительную власть. Снова этот кошмарный парадный красный костюм, даже цвет под палача. Цепь на шее, меч на поясе – атрибуты власти. Вынесли мой "трон", стол из трапезной на крыльцо, накрыли скатертью. Библия и распятие на столе. Улики в виде двух мешков шерсти. Оживлённый народ, принарядились, как вроде в театр пришли. Парни в одежде воинов: кольчуги, кожа, оружие, пошли за разбойниками. Двое из трёх, кто недавно так напугал наших девочек в поле, попались на горячем снова. Линду еле оттащили, сильна сестрица в гневе, себя не помнит и ничего не боится. Прямо берсерк в юбке. Сам боюсь. Стоило только преступникам показаться в дверях, как толпа завыла, заулюлюкала. Это что? Ритуальные звуки? Жутко звучит, словно гонят зверя на охоте. Два мужика, молодые, лет под тридцать, с очками панды вокруг глаз – последствия удара по голове. Один высокий, стройный, почти выбритый, с жирными светлыми патлами. Другой коренастый, мускулистый брюнет с заросшей рожей. Лицо не измученное интеллектом. Пытками тоже не мучили, но пригрозили. С утра Андрис вынудил их заключить сделку со следствием. Они молчат о том, что являются людьми барона фон Бергер. Нам сейчас обострение отношений не ко времени. Мы их не пытаем, выполняем разумное последнее желание и аккуратно и быстро вешаем. Если вдруг кому то из них вздумается прилюдно вякнуть о своей службе у Бергеров, то их объявят клеветниками на благородного дорогого соседа, к преступлениям добавят клевету на аристократа, не исполнят последнего желания и лишат жизни совершенно негуманным методом. Сборная виселица на пазах, оказывается хранилась в каретнике. Собрали, установили. Альтернативные колья заточили, укрепили, покрыли маслом. Я вызвал пострадавшую, она же свидетельница, её отца Гуннара и наёмника, спасшего девицу с имуществом. Суд, зрители и преступники с вниманием наблюдали ритуал клятвы на Библии. Выслушали очень эмоциональные показания отца Нэле, тихий голосок потерпевшей и гневный – спасителя. Потом я допросил виновную сторону. Без Библии. Их показания люди прерывали проклятиями и экспрессивными выражениями. Мой тезаурус старогерманского языка значительно расширился. Этого в учебниках не найдёшь. Виновные полностью признали свою вину, искоса поглядывая на колья. Приговор был написан заранее, утром. Осталось зачитать и привести в исполнение. Чем долее длилось это театрализованное представление, тем хуже становилось мне, мандраж и сухость во рту. Мне сейчас свиток в руках держать и читать. Руки трясутся, язык прилип к нёбу. Вино на столе, выхлебал кубок. Пусть думают, что у барона сушняк и тремор с похмелья. – Кхм, кха, кхрр! Я, барон Андреас фон Мюнних, владелец земель этих, властью данной.... Люди слушают сосредоточенно, вытянув шеи, дабы не упустить ни единого слова. – Обвинённых свидетелями и потерпевшей, присягнувшими на Библии; признавшихся в содеянном преступников … – Приговариваю воров и разбойников, назвавших себя Луц и Куно к смертной казни через повешение за шею. Всё, сказано. Народ одобрительно гудит, люди немного перемещаются. Низкорослых пропускают вперёд, мамашек с детьми тоже. Меня сейчас стошнит. Чуть не забыл!!! Третья часть Марлезонского балета: последнее желание приговорённых к смерти. – Имеешь ли ты, разбойник Куно, последнее желание? Если оно будет разумным, займёт краткий срок, мы готовы его выполнить. – Имею, господин барон. Я бы желал вкусно поесть, напиться допьяна и перед смертью опорожниться. Всё. – Стража, проследите за исполнением. Север и Виктор увели Куно: кормить – поить. – Имеешь ли ты, разбойник Луц, последнее желание? Если оно будет разумным, займёт краткий срок, мы готовы его выполнить. – Имею, господин барон. Хочу покаяться перед народом, раз уж нет святого отца. Затем прошу деньги при мне, в моём поясе поделить на три части. Треть палачу, за работу. Треть матери, где она живёт, имя я скажу. Треть – обиженной девице. И тоже мне надо, ну, до ветру. Не хочу ссаным висеть. Последнее желание Луца публика выслушала с вниманием, которое можно было даже назвать снисходителным. Все занялись делом. Палач Андрис считал и делил деньги на три кучки. Приговорённый каялся, бия себя в грудь пяткой. Народ внимал. Я отключился от происходящего и просто ждал, когда кончится эта кишкомотная процедура. Однако бубнёж грешника стал до меня доходить. Он уже закончил горестное жизнеописание своего детства и перешел к отроческим годам, где главным событием было его соблазнение, а потом взаимная страсть с некой богатой дамой. Которая, будучи застигнута с молоденьким любовником, изобразила сопротивление и обвинила его в изнасиловании. Бла- бла – бла, по малолетству отправили на перевоспитание в монастырь. Откуда спустя три года его изгнали за воровство в кухне и злостное обжорство во время поста. Бла – бла, скитался, но не мог вернуться домой, справедливо опасаясь мужа рогоносца. Бла – бла… Несчастная матушка…Однако всегда посещал мессу и исповедовался, а на все заработанные праведным и неправедным путём деньги покупал индульгенции. Мне уже начал нравиться первый приговорённый. Простой и незатейливый. Помиловать что ли? А этого быстрее вздёрнуть, пока не наговорил лишнего случайно. Что собственно с народом моим происходит? Что за несанкционированные звуки? Однажды, на семейном пати, моя мама и мама Линды, двоюродные сёстры, русские; исполняли песни двора своего детства. Над одной песней ржали до слёз все, и молодежь, и старпёры. Мамки задушевно завывали: – Она просила говорить, в чём судьи ей не отказали, Когда закончила она, то в зале многие рыдали. Рыдая бросилась к ней мать, вся обляваяся слязами… Песня уходила корнями в бесконечное всепрощение простого народа. В зале, то бишь во дворе уже слышались рыдания, сочуственные возгласы. Появился, довольно поглаживая себя по пузу, пьяный до легкого куража Куно, отлить надеюсь успел. – Копил, каждую медяшечку откладывал для милой мамы, в храм жертвовал, нищим подавал…чистосердечно, глубоко, искренне … Простите за ради Христа, люди добрые! Облегчите грешному страдальцу своим прощением последние минуты жизни, позвольте с легкой душой уйти! Это уже не театр, это цирк! Я его сейчас сам, голыми руками удавлю и не раскаюсь! – Прощаю, я прощаю тебя! – Господи, спаси и помилуй душу его грешную! – Милости! Помилуйте его, господин барон! – Такой молодой! Такой красивый! Сжальтесь! То есть это не они сейчас кровожадно требовали немедленной казни воров и разбойников? Нет уж! Померла, так померла! Я махнул платочком Андрису. – Начинай! Виселица была собрана из двух высоченных столбов на опорах. Между ними укреплена очень длинная перекладина, видимо, чтобы не заморачиваться при массовых казнях. Помоста не было. Широкая лестница, типа передвижного крыльца. На ней свободно мог расположиться палач и приговорённый. Роль палача рвался исполнить Ганс, но по мелкости конституции он не подходил. Несолидно. Никто из нас по определению не мог быть палачом Слабо нам убить человека, хотя казнь не убийство. Или убийство? Всё равно, мы в этом времени сла-ба-ки! Экс барон с неохотой согласился, но затребовал моральную компенсацию. Поцелуй Дусика. Я его тоже поцелую. Потом. Даже если не захочет. Первым сам поднялся Куно. Андрис привязал ему руки за локти вдоль тела. Принялся тщательно намыливать верёвку куском дефицитного кастильского мыла. Смертник скептически смотрел на этот жест ханжеского милосердия. Андрис взял распятие и дал ему приложиться, после чего завязал ему глаза. Куно стоял наклонив голову, губы его шевелились. Народ совершенно притих. Андрис надел верёвку, аккуратно поправил и принялся спускаться, чтобы сдвинуть тяжелую лестницу. Мне пришлось сделать усилие, чтобы не отвернуться и не закрыть глаза. Расфокусировал взгляд и поднял к небу. На втором этаже захлопнулись ставни. – Я беру его в мужья!!! Свербящий мозг визг ошеломил всех. Высокая женщина в сером заношенном платье выскочила из толпы. На ходу стянула с головы платок, взлетела наверх и с истошным воплем: "Я беру его в мужья!" накрыла голову разбойника. На втором этаже открылись ставни. – Hochzeit unter dem Galgen! Свадьба под виселецей! – скандировала толпа в едином порыве. – Свадьба под виселицей! Свадьба под виселицей! – Вдова Мейд нашла себе мужа! Она раздвинула петлю трясущимися руками, сняла её, дерзко смотря в мою сторону. Потащила висельника вниз. Собор Парижской Богоматери с Тилем Уленшпигелем в придачу! Я читал об этом, по профилю учёбы. Отличные книги, всем советую. Но чтобы вот так в лоб, столкнуться с одним из страннейших неписаных, но действующих законов Средневековья? Приговорённого к смерти могла спасти невинная девица, либо свободная женщина, взяв его в мужья! Редко, крайне редко, но такое случалось. В истории также известны подтверждённые документально единичные случаи, когда мужчины брали преступницу в жены на эшафоте. Чаще всего так женились сами палачи. Наш " палач" стоял с совершенно о…балдевшим видом, смотрел на меня. А что я то? Мейд стянула с Куно повязку. Куно взглянул на Мейд, шарахнулся, и быстро – быстро полез обратно на эшафот. – Да чтобы я на этой сушеной каракатице женился! Du Arsch mit Ohren! Ни в жисть! Палач, работай! Один раз отмучаюсь. Андрис снова надевает ему веревку, бедная женщина рыдает. Мне жаль её. Это был не просто последний, пожалуй, единственный шанс вдове Мейд снова выйти замуж. Я не позволю оскорблять мою подданную, даже если у неё действительно уши – два перпендикулярных голове лопуха. – Стой, палач! Ко всем прочим преступлениям разбойник Куно прибавил оскорбление честной вдовы солдата, отдавшего свою жизнь за родное баронство! Его вина увеличилась! Приговариваю к казни посажением на кол! Толпа взвыла, то ли в радостном предвкушении небывалого зрелища, то ли сочувствуя. Взбешенный Андрис буквально волочёт Куно к площадке с кольями, потому что тот потерял сознание. Трясёт и бьет его по щекам. – Согласен!!! Согласен я, согласен! Я влюблен в эту ушастую каракатицу по уши, дайте мне прижать к груди мою спасительницу! – Господин барон нижайше прошу Вас помиловать этого мужчину и отдать мне его в мужья! – Я, барон Андреас фон Мюнних, милую разбойника Куно. Отдаю тебе в мужья. Сегодня он постится и молится, в камере. Завтра под охраной едете в Ольденбург, венчаться. Повозку дам. Идите уже от меня! Говорун Луц молча вскарабкался на ступени. Следом за ним палач, которого уже столько раз назвали палачом, что он привык. Верёвка уже намылена. Он завязывает Луцу глаза. Тот поворачивается к зрителям, становится на колени и с усилием соединяет связанные в локтях руки в молитвенном жесте. Боже, сколько патетики! Кто бы сомневался! Оставив клок платья в руках матери, несётся Нэле. Это даже красиво: чистая, невинная девушка с развевающимися волосами спешит спасти грешника. За неимением платка накрывает коленопреклоненного фартуком. Он влепляется в мелкую девицу всем своим хитрозадым туловищем. – Я беру его в мужья! Мама, отец! Он меня щупал и под юбку лазил! Пусть женится! – Hochzeit unter dem Galgen! Hochzeit unter dem Galgen! – Согласен! Согласен, свет моих очей! Любовь всей моей жизни! Моя благородная спасительница! Благослови Господь тебя, твоих родителей, родителей твоих родителей, и весь наш будущий род до седьмого колена! Господин барон, помилуйте, отслужу, отработаю, век за вас буду Бога молить! – Заткнись. Милую. Отдаю в мужья. Завтра в Ольденбург. Сейчас в камеру. Неужели закончен этот фарс? Андрис снимает колпак палача, устало вытирает им лицо. Садится на ступени. Нэле показательно нежно прощается со своим трепачём. Проходя мимо стола останавливается. – Чего тебе? – Разрешите, господин барон? Чтоб не прибили меня родители. Она тычет пальчиком в три кучки монет. Девица не так глупа. – Бери и помни: ты теперь за него в ответе, чтобы человеком стал! Народ клубится, кучкуется. Группы распадаются и собираются вновь в другом составе. Задрали все! Барон я или где?! Собрался. – Воо-о-о-н! Все во-о-о-н!!! Идите в баню! Мы тоже пойдём. Стресс снять. Наши парни пригласили истово верующего экс барона принять участие в чисто религиозной процедуре – самобичевании с раскаленным паром, последующем окунании в почти ледяную воду озера. Взяли его «на слабо». Парилка уже была опробована. Пошли под вечер. Потому как весь день деревенские мылись. Исполнительные люди. Сказал барон " идите в баню", надо исполнить! Распаренный, отмытый от «макияжа», Андрис вместе с братьями по вере попивал в кухне клюквенный морс и рассуждал: – Как много грехов на мне было! Исповеди, индульгенции мне никогда такого облегчения не давали! Ведь прямо душа воспарила, словно ангел невинный лечу! Хорошая епитимья, главное добровольная, Господь особо ценит самопожертвование. – Это ты в первый раз бичевался, вот еще походишь и поймешь, что все люди действительно братья и сёстры во Христе, все равны перед Богом: бароны, крестьяне, герцоги, ремесленники, торговцы, короли! А если даже перед Богом все равны, как в Библии сказано, то перед друг другом и подавно! Виктор куёт железо, пока горячо. – И Папа римский? – Папа римский особенно, он ноги нищим омывает, знаешь об этом? – Традиция эта для чего, никогда не понимал. – Для того, чтоб люди не думали, что они святее Папы римского. Если он нищего равным себе почитает, как брата и не гнушается ноги ему мыть, ты почему крестьян своих презираешь? Они кормильцы твои, труд их нужнее всего на земле. Представь, если вдруг исчезнут все крестьяне, в один день, повсюду! Что будет? А? Ну ты чего замолк? – Аристократам придется все самим делать… – Да, значит в крестьян превращаться, а кто гордый, тому с голода помирать. А если благородное сословие исчезнет? Раз! И нету! Тогда что будет? Нет, дорогой благородный предок, ты морду то не вороти, отвечай! – Так я …Да понял я, понял! Но всё же мы аристократы, выше их. – Да, заведен такой порядок, сословия и существуют для порядка в управлении государством, обществом. Чтобы каждый хорошо делал своё дело, и не лез в чужое. И отец выше детей своих, но учит, заботится, наказывает – всё только любя, разве может отец презирать своё порождение? Также Отец наш небесный, мы его дети, всех он любит одинаково: богатых, бедных, низкородных, знатных, святых – всех одинаково! Кто думает по-другому, тот мнит себя выше Бога. Это страшный грех! Страшнее гордыни! Даже индульгенции такой нет, чтобы от него откупиться! Сказано в Писании «Возлюби ближнего своего как самого себя». Все знают, да мало кто следует писанию. Потому в Раю не тесно, а в Ад очередь стоит!!! На последних словах Виктор поднял голос и добавил пиетета. – А быть мне теперь как? Не чувствую я любви христианской к ним, Господу ведь не соврешь? – Действуй! Действуй так, будто любишь. Представь, что, любя, сделаешь для обездоленных, несчастных, голодных, зависимых во всём от тебя крестьян и действуй. Еще чаще в парную ходи, других к испытанию паром и хлыстами из ветвей приучай, парней вон деревенских пригласим, научим грехи смывать. В чистом теле – чистый дух, в самоистязаемом, побитом теле – смирение! – Так! Философы кухонные! Вы что тут в одних брэ расселись, девиц мне совратить хотите? Охальники, брысь отсюда! Эмма полотенцем разогнала парней по комнатам. Скоро громкий храп возвестил о чистой совести недавних грешников. Сладко спится после баньки!