Глава двадцать девятая

Кавалькада и вместительная карета графини подъехали к монастырю в полдень, нас уже ждали, гонец был послан вчера. Собственно только монастырём назвать этот комплекс сооружений было нельзя. Скорее многофункциональная крепость – храм – постоялый двор – госпиталь – монастырь, ну и хозяйство, куда без него. Основательные, каменные блоки кладки строений, строгая архитектура, чистота и порядок меня весьма впечатлили. Четверка наших, мужчин, спешившись, привязали коней к коновязи, кони не возражали, рядом была глубокая каменная кормушка с овсом и колода с водой. Свежую рабочую силу тут же привлекли к выгрузке двух телег. К нашей группе из девяти женщин подошёл монах, среднего возраста, одетый в черную рясу с капюшоном, на груди был нашит мальтийский белый крест. Он критически оглядел наш внешний вид, дамы были в простых шерстяных дорожных платьях и закутаны в платки, мы по – прежнему в своих белых траурных, сверху головные накидки и плащи. Достаточно скромно для монастыря. После взаимных приветствий одной молодой и красивой даме вместе с Вереной было предложено остаться в карете и ждать нашего возвращения. Графиня даже не пыталась возразить. Она предупредила, что сейчас нас отведут на приём к приору германского отделения Ордена Госпитальеров. Второе лицо после Командора. Отвечает на вопросы и говорит только она. Мы открываем рот только в случае прямого обращения. Приором оказался въедливый старичок, годов семидесяти. Возможно моложе, но люди здесь всегда выглядят старше, чем мы привыкли в нашем времени. Статус показывал богато украшенный крупный крест на толстой золотой цепи и золотой же перстень с удивительным камнем кабошоном – звёздчатым сапфиром. Несмотря на возраст, прозрачный взгляд его льдисто – голубых глаз был ясен и слишком суров для служителя Божьего. Где то я уже видела точно такие глаза. Мы по очереди получили благословение и сбились стайкой чуть позади нашей предводительницы. Пауза затягивалась. – Что привело столь почтенных дам в нашу обитель? – первым нарушил молчание приор, постукивая пальцами о подлокотник кресла. – Желание помочь страждущим, святой отец. Вот решение женского графского совета, в ответ на Ваше письмо. Ингрид подала свиток на подносе, дабы даже случайно не коснуться в неположенный момент руки воинствующего монаха. Он быстро прочёл. Жесткие черты лица смягчились. – Сострадание, столь свойственно женскому сердцу, Ваша светлость, Вы образец милосердия. Зима пришла, церковная десятина была скудной по причине неурожая два года подряд. Припасов мало. Нашим больным нужны еда, лекарства, теплая одежда и одеяла. Топливо. Средства для найма работников. Рыцари госпитальеры все богатства свои уже растратили в войне и благотворительных взносах. Поддержка аристократии как нельзя кстати. – В документе говорится о постоянной поддержке, господин приор. Присутствующие здесь дамы выразили желание быть патронессами госпиталя, также привлекать к благотворительности более широкие слои благородного сословия. Вплоть до помощи в уходе за лежачими тяжелобольными. Забрать из госпиталя одного – двух человек, кому лечение уже не помогает, нужен только присмотр. Устроить желающих трудиться инвалидов в своих хозяйствах. У кого есть семьи – вернуть в семью с ежемесячным небольшим пособием. Они потеряли здоровье, защищая наши земли и нас. Мы обязаны дать им помощь и защиту в благодарность за это. Мой супруг весьма одобрил наше решение, он хочет подтвердить его законом, обязывая баронов заботиться о семьях погибших и инвалидах. Монах внимательно слушал, слегка вытянув голову вперёд, время от времени медленно и значительно кивая. Он обратил внимание на Иду, она контрастно выделялась своим обликом среди нас. – Откуда ты родом, милое дитя? Кто ты? – Меня зовут Идалия Тургезе, я из Генуи, невеста господина барона Андриса фон Мюнна. – Что ты здесь делаешь, вместо того, чтобы готовиться к свадьбе, как приличествует невесте? – Господь щедро оделил меня своей милостью. Я очень богата, молода, здорова. В знак моей бесконечной любви и благодарности Господу хочу стать волонтёром, бескорыстно помогать нуждающимся и страждущим, хочу делать благие дела. – Волонтёром? Voluntarius – добровольный. Хорошо звучит, прямо как название Ордена. Орден волонтёров…гм-гм. Воля твоя ведь всё равно будет в руках мужа. – Мой будущий супруг благороден не только происхождением, но и сердцем. Мы вместе хотим быть волонтёрами. – Госпожа баронесса, Вы что скажете? – обратился он к Эмме. – Вся наша семья желает того же, я лично мечтаю приобщать к волонтёрству обычных простолюдинов. Они всегда рядом с нуждающимися, они знают кто ленив, а кому действительно нужна помощь. Их много больше, чем лиц духовных и благородного сословия, они христиане и сострадательны больше надменной аристократии. – Верно подмечено, уважаемая Эдна, чаще всего это так. Госпожа фон Леманн, пользуюсь случаем в Вашем лице поблагодарить всё семейство за крупный благотворительный взнос в прошлом году. – Это долг всякого состоятельного христианина, господин приор. Наша семья вменяет себе в обязанность привлечь к волонтерскому движению купечество, с ними мы имеем тесные контакты, поскольку они закупают в поместье лес, соль, уголь и другие товары. – Купцы и так активные благотворители, деньгами и нужным товаром всегда помогают. – Это так. Но часто благотворительность для них просто откуп, возможность выглядеть добрым в глазах окружающих и своих. Хочется пробудить в них истинную, искреннюю доброту. Хотелось бы видеть купеческих дочерей, раздающих самолично подарки детям в приюте. Купчих, что готовят сами пищу и кормят погорельцев. Купцов, навещающих знакомых стариков в богадельне, которые их ждут. Они увидят, какие благие дела творят своей денежной помощью. Получат признание и любовь своих подопечных. Уверена, вследствие этого взносы увеличатся. – Так дела пойдут, госпитальерам делать нечего будет; весело – внимательно оглядев всех, приор остановил взгляд на мне. Приняв это за разрешение, заговорила: – Позвольте возразить, ведь госпитальеры – духовный и военный, рыцарский орден. Наш женсовет и будущие волонтёры, все люди сугубо мирские, мирные, мы сами нуждаемся в воинской защите и духовной опеке так же, как всё остальное население. – Кто же Вы будете, девица столь же умная, сколь и смелая?– уже почти не скрывая улыбку, спросил дотошный приор. – Амелинда фон Мюнних, Ваше Святейшество! Приор громко смешливо фыркнул. – Ох! Простите, очень волнуюсь, господин приор! – Семья фон Мюнних приехала за родственником? Ваше письмо о желании забрать его я получил. Дело хорошее. Даже если он вас снова не вспомнит, лучше быть дома. Идите с миром, благословляю на благое дело! А красиво он нас выпнул! Чувствуется опыт. Во дворе к нам присоединились оба барона, возвращенец Андрис сейчас был под личиной охранника. Север и Виктор остались помогать на погрузке в складе, физически крепких парней тут не было от слова «вовсе». Монахи были заняты уходом в госпитале, поправившиеся больные втроем, вчетвером тягали один мешок, и представляли собой душераздирающее зрелище. Дядя нас не помнит. Мы его – тоже. И что из этого следует? Пойдём знакомиться. На первом этаже были постояльцы – странники, паломники, погорельцы. Второй этаж был отдан для лечения и проживания инвалидов войны. Несколько длинных анфиладных залов были заставлены топчанами слева и справа от центрального прохода. В самом проходе стояли длинные дощатые столы с посудой, лавками, они смещены с центра , чтобы можно было пройти насквозь. Небольшие чистые слюдяные окна пропускали достаточно света, чтобы разглядеть несчастных. Безнадежность, вот что объединяло выражение их бледных заросших лиц. Молодые и не очень. Много, очень много ампутантов. Слепые, со страшными шрамами на лицах. Просто люди, лежащие как мертвые, но дышат. Снуют монахи, свободные наёмные служащие. Обтирают, кого то кормят с ложки, кого то несут во двор, немного побыть на воздухе. Жадные взгляды в руки, быстрые в глаза. Не смеют отпускать шуточки, но… как смотрят на женщин! Смрад, духота, стоны. Быстрее, быстрее отсюда! Угол зала, ширма, за ней окно возле него узкая кровать и стул. Под ним горшок. – Пришли. Вот, дядя здесь, подсказал Андрис, коротко взглянув на родственника, отошел, уступив место Андрею. Тому пришлось прижаться к стене, потому что Эмма шла вперёд, вытянув руки, как сомнамбула. Она села на каменный пол возле спящего. Запустила руки в отросшие, русые, с легкой рыжинкой, грязные волосы. Пропускала пряди сквозь пальцы, дула на пульсирующий голой кожей родничок. Выражение лица у неё было совершенно сумасшедшее, блаженное. Из полуприкрытых глаз текли тихие слёзы.