Глава тридцатая

Уже почти две недели наш якобы дядя был дома. Ему предоставили ту же самую комнату, в замке, где он жил раньше. Эмма тоже из флигеля перебралась в замок, находилась при нём практически неотлучно. Состояние больного можно было назвать полусном. Он спал по двенадцать часов в сутки крепким, здоровым сном, просыпаясь от голода и для отправления нужды. Бодрствуя, любил гулять, и всюду совал свой нос. Никого так и не вспомнил. Говорил простые фразы: хочу пить, дай горшок, уйдите, устал. Помнил назначение большинства вещей, одевался, ел сам. Делал всё весьма неуклюже. Получив больше свободы, окреп физически. Мозг его не запоминал новое, словно остановившись в возрасте четырех – пяти лет. Эмоции были простые – страх при шуме, удовольствие от пищи, злость. Он не осознавал своей неполноценности. Занятия мои по развитию способностей мозга эффекта не давали. Время тратить впустую – слишком большая роскошь. Я пыталась говорить об этом с Эммой, убедить, что умывать, кормить, гулять с ним сможет служанка. У баронессы много дел, обязанностей. Нет никакой благоприятной перспективы, нет смысла посвящать ему жизнь. Она кротко отвечала: – мне это доставляет такую радость, словно барон мой ребенок. Вот что тут скажешь… Исходя из нашей с братом похожести на членов семьи из прошлого, следовало ожидать, что баронет будет похож на младшего брата Мюнниха из молодости Эммы. Но не настолько же! Он оказался почти копией. План Большого Босса работал в известном только ему направлении. Просто мы забыли об этом. И вот нате вам! Утерянная, казалось безвозвратно, любовь нашей названной муттер нашлась в другом человеке! Чудны деяния твои, Господи! Андрис был доволен, что его родственник дома. Без конца благодарил Эмму за внимание и уход, говорил, что теперь совесть его спокойна будет, когда уйдет в семнадцатый век к своей семье. Сейчас он вместе с Севером, Виктором и старостой вникал во все дела ведения хозяйства, ведь ему придётся по возвращении работать управляющим в своём собственном поместье, только спустя триста лет. Дважды приезжал Микаэль из Ольденбурга. Несмотря на занятость в школе акушерства, он уделил много внимания дяде. Помимо отсутствия куска черепа, на теле у него были еще две раны: кое – как зашитая рваная мышца левого бедра, с ужасным шрамом, и, видимо скользящее ранение плеча, тоже слева. Наш доктор смог бы даже в этом времени скорректировать плохо, неудобно зажившие стягивающие шрамы, но без нормальной анестезии это было невозможно. Верена изготовила по его рецепту жутко вонючую мазь: сок лука, плюс экстракт толчёных пиявок смешанные с куриным жиром. Нейрохирургия тоже могла бы ему помочь. Низкие интеллектуальные способности дяди и амнезия указывали на поражение лобных долей, там мог остаться осколок кости черепа, либо образовалась не рассосавшаяся гематома и давила на мозг. Невозможно в этих условиях. Лекарню посетили в один день супруги Мейд и Куно. Ему лекарь легко и быстро вправил нос. При каких обстоятельствах оный пострадал, не озвучивалось. Просьба дамы отрезать уши озадачила Микаэля. Он предложил отопластику, а муж вместо местной анестезии должен был фиксировать голову. На следующий день после успешной операции Мейд пришла на обработку и принесла три талера за услуги. – Оченно супруг мой трудами Вашими доволен, господин лекарь! Говорила женщина, туго наматывая платок. – Может с лицом и фигурой что посоветуете? Костлява я, что есть, то есть. – Сколько лет ты не ела хорошей пищи досыта, голодала? Детей кормила, себе – что останется. Не оставалось почти ничего. В соху сама впрягалась и пахала? Ты говорила об этом мужу? – Нет. – Вот рецепт, предписание, что делать. Муж грамотный? – Луца позовём, он читать умеет. – Кстати, как у него дела? Тесть притесняет примака? – С конём добрым и деньгами? Не, он не примак. Но Гуннар жаловался, говорлив больно, спасу нет.