Глава 34

Ренат

Есения попросилась в уборную, а я, расслабленный разрядкой и довольный, что дело сдвинулось с мертвой точки, разрешил ей. Отправил следом Егора, как верную тень.

Меркулов даже бровью не повел, когда мы с женой, задержавшись в ложе, растрепанные и разгоряченные, вышли в коридор. Уверен, каждый из присутствующих понял, что за ВИП-дверью происходило, и от этого было только приятней.

Хотя непрошенная горечь все же расползалась по венам, будто раковая опухоль. Я предал Валери… Отдавался другой женщине столь же отчаянно, как когда-то любимой. Хотел Есению так же сильно, а может, и больше…

Проводив тоскливым взглядом тонкую фигуру жены, я вышел на широкий балкон, чтобы вдохнуть полной грудью сырого воздуха. Дождь только закончился, с крыш скатывались крупные звонкие капли, небо вдалеке, озаренное алым, полыхало вспышками молний.

В моем теле догорали такие же разряды. Скулы сводило от тоски и боли, сердце, как заведенное, барабанило в висках, а в мышцах была приятная нега удовлетворения. Стало тошно. Я перегнулся через перила и, сцепив зубы, безмолвно закричал.

Она хорошая девочка, я не должен был ее трогать, нельзя было покупать не глядя. Есения будет мучится, и я сам выкопал для нее бездну.

Хоть бы она забеременела быстрее. Чтобы я не привязывал себя к ней еще больше. За пять дней брака она точно не успела бы влюбиться, а дальше я уж постараюсь оставаться для нее противным и злобным монстром. Так нужно.

И кого бы ей взамен предложить?

Флобер! Точно.

Я выпрямился. Он меня заменит, ведь, казалось, ему можно доверять. Меркулов француза проверил и убедил меня, что парень не проблемный. Ершистый, но с правильным вектором.

И хотя стало мерзко до одури, а голова закружилась, заставив меня наклониться вновь и едва не выпасть через парапет, я понял, что это выход. Андрэ любит Брагину, ждет и верит, что она одумается и увидит в нем единственного. Такие всю жизнь могут ждать, по себе знаю. Нужно лишь глаза жене открыть, хорошенько искусить наслаждением и мягко к нему подтолкнуть.

Замутило сильней.

Я намеренно включил прожженного циника в себе, чтобы отстраниться от непонятных мне эмоций.

Всего-то нужно зачать ребенка и после переключить Есению на другого мужчину… Бабам только дай правильную ласку — они сразу растекаются лужицами.

Но не Брагина. Не моя Есения…

Она не смотрела на охранников, хотя среди когорты телозащитников были видные ребята. Она не оглядывалась и не заигрывала с Егором — достойным партнером и самцом. Да она даже Флоберу много лет отказывала!

В необузданной страсти и отчаянной покорности жены было что-то нужное мне, не мог объяснить, что, но оно тонко так тянуло из души ниточку и дергало, когда она была рядом — будто предупреждало, что еще одной потери я не переживу. Но мне и не придется. Не так много времени осталось, не успею слишком отравиться любовью, а если и так — заберу чувства с собой.

В словах и искренности Есении вдруг нашлось то, что я так долго искал, но оно не успокоило, а наоборот, обрушило с неба на землю. Я предавал себя, вглядываясь в звонко-чистые глаза, находя в них понимание, сочувствие, ласку… А еще жена гармонично и идеально совпадала со мной во всех смыслах — она мне действительно нравилась. Сеня даже целовалась так, что я захлебывался жаждой. А как она… облизывала меня. С ума сойти — неопытная, но такая… настоящая — кровь закипала от одного воспоминания.

Я был уверен на тысячу процентов, что она станет замечательной матерью, жаль, я не из образцовых отцов.

Надеюсь она мне это когда-нибудь простит.

В кармане неприятно запиликало. Я вытащил мобилку и долго не отвечал, потому что разглядывал свои дрожащие руки. Зацепила меня Есения. Знать не знаю, чем она дышит, чем увлекается, а все равно тянусь. Маразм какой-то. Разве бывает так, чтобы любить без условностей? Просто так.

Не бывает. Не верю. Да и не собираюсь в это впутываться и ее впутывать. Все. Точка.

Нужно теперь быть осторожней. Трахать, чтобы не задавала вопросов. Главное, не приближать к своему сердцу и не раскрывать свою душу. Ей же хуже будет. Влюбится ведь…

Я ответил на докучливый звонок:

— Принес мне очередную благую весть? — голос не выравнивался, был таким же сиплым и хрустящим.

— Благую — это ты к гидрометцентру обращайся. Они на завтра, вон, солнце обещали, — Давид хмыкнул и замолчал.

— Ну обещать можно, только вот исполнять не обязательно.

Я уперся локтями в парапет и опустил взгляд на ночной Париж. Темное полотно пробивалось полосками молний, подсвечивая кварталы и улочки, будто наливая кровеносные системы магией.

— И это говорит мне Волгин? Человек слова? — Аверин был в приподнятом настроении, впрочем, как всегда.

— Таким был мой отец. К сожалению, я вобрал его суть с кровью.

— Еще скажи с генетическим набором. Ой, хватит, а то челюсть сломаю от скуки. Ты лучше скажи, — врач сбавил обороты, — таблетки пьешь?

Я мотнул головой, а в трубку сказал:

— Куда ж я денусь?

— И как?

— Ничего не болит.

— Знаю я таких обманщиков, проходили уже. Ренат, может, все-таки попробуем оперировать? В Европу? К лучшим специалистам мотнем?

Я вытер ладонью лицо и почти гаркнул:

— Нет! — выдохнул сквозь зубы и как-то жалко договорил: — Я ничего не хочу. Дай спокойно умереть, Давид, умоляю. Без этих жалких лиц вокруг…

— Это ты кого имеешь в виду? Жену?

— Нет. Тех, кому внезапно понадобится мое наследство. Да и больничной суматохи не хочу. Не нужно это мне, я же подписал отказ…

Аверин молчал какое-то время, цокал языком, а я дышал в небо и унимал накатившую на плечи дрожь. У меня и правда эти несколько дней голова почти не болела, даже странно.

Но это я комментировать не стал.

— Ладно, жду вашего возвращения домой. Вместе с женой, естественно. Насколько помню, ты собирался хорошенько над ней поработать…

— Да, я как раз этим и занимаюсь, — уголок губ дернулся непроизвольно в улыбке. Вспоминая наш первый секс, я теперь вечно буду помнить свет софитов. Или наоборот.

— Работай-работай, Волгин, — хохотнул Аверин. — Пока противопоказаний нет, но если станет худо — лучше не усердствуй чрезмерно. Пусть жена трудится.

— Да пошел ты. Трудяга. Секретутку свою уже замотал?

— Неа. Уволил. Надоела.

— А теперь как? Ты же болен! Как его там…

— Воспалением хитрости, ага. Пока обхожусь. Уже пару недель воздерживаюсь. Закипаю иногда, но терпимо. Надо больше мяты пить…

— Бабу тебе надо нормальную, а не травяной чаек.

— Так, где ж ее взять такую, чтобы мои пошлые забаганки выдержала? Купить? У меня нет столько денег, как у некоторых.

— Одолжить?

— А отдавать потом как? На небеса к тебе слетать? Не, я еще пожить хочу.

— Как хочешь, мое дело предложить.

— И я отказываюсь.

Давид несерьезно относился к своей гиперсексуальности и не понимал, что играет с огнем. Однажды обязательно сорвется, только хуже сделает. Но он же врач, ему ничего нельзя посоветовать, да я и не собирался. Мне своих бед и болячек хватает. Как например, опухоли и нескольких последних лет жизни. Наверное, у Боженьки рука дрогнула, отмеряя мне век. Как и для Валери…

— Ладно, пойду, — я попытался свернуть наш нелепый разговор.

— Ты жене подливаешь то, что я тебе дал?

Я моргнул. А ведь точно, он что-то давал, совсем забыл.

— Напомни для чего оно?

— Чтобы хотела тебя, как дикая кошечка.

Я рассмеялся до звона в ушах.

— Все, отбой, Давид, — сквозь смех, сказал я. — Кошечка и так голодна.

— Серьезно? — удивление Аверина едва ли не выплеснулось через трубку, но дальше я уже не слушал — отключил связь. Этому голодающему любая дырка подойдет, жену свою ему не отдам, даже не обсуждается. Флобер — лучшая кандидатура.

Я направился в гримерку модельера, чтобы пригласить его с нами на ужин. Есения точно будет рада его видеть, а мне нужно понимать, кому я отдаю самое ценное — свое потомство. Я осознавал, что мечтать о сыне с первого раза — наивно, и девочке буду рад, если доживу. Самое главное, передать свою фамилию дальше и отстоять наши земли. Да, я мог на Есению сразу все переписать, но пока решил не спешить. Не последний же день живу…

— Скажи Егору, чтобы вел Есению сюда, — шепнул я одному из охранников, когда мы подобрались к коридору, ведущему за кулисы. Он послушно кивнул, перехватил взгляд других ребят, чтобы с меня глаз не сводили, и скрылся в коридоре.

Небольшой группой мы двинулись сквозь разноцветную толпу модниц.

Ужас, сколько здесь женщин. Никогда бы не подумал, что Флобер пользуется такой популярностью. А Меркулов, между прочим сказал, что коллекцию разобрали еще до представления. Даже я прикупил одну вещичку. Я заулыбался. И Есения в этом чудо-платье была обворожительна.

Словил себя на мысли, что мне мало. Мало ее поцелуев, объятий, мало жара. Еще хочу. В ней было так тесно, так туго, что я кончил от двух рывков внутрь.

Все еще нелепо улыбаясь, дошел с охранниками до нужной двери.

Здесь была настоящая толпень. Напоминало утро в курятнике. Все хотели посмотреть на известного модельера, а желательно его пощупать.

Я понял, что придется подождать этого белобрысого модника.

Встав у стены, я разглядывал девушек в вечерних нарядах и прислушивался к себе. Почему башка перестала болеть? Может, стоило Давиду признаться?

Около двери вдруг случился затор, девушки подрались, и пока их разнимали охранники заведения, кто-то прошмыгнул вперед — в такой суматохе сложно было увидеть мелочи.

Дверь в гримерку приоткрылась, навстречу восхищенным лицам медленно вышел француз, на ходу раздавая улыбки и автографы — он сегодня выглядел весьма элегантно и не вычурно, как некоторые попугаи. Мне нравился его тонкий вкус и ухоженный стиль.

Флобер возвысился над головами желающих взять у него автограф, его грудь в белой рубашке сверкала снегом среди вечерних платьев дамочек.

Внезапно бахнуло. Выстрел! За ним еще один.

Крики. Дым. Толкучка.

Мои ребята двинулись наперерез волне, закрывая меня собой, оттащили в темноту угла. Толпа закачалась, оттеснила нас от открытой двери дизайнера, но я не мог это так оставить, закричал во весь рот:

— Защитите Флобера! Это приказ!

Испуганные девицы быстро рассосались. Мы остались с охранниками одни, но было поздно. Я кинулся к Андрэ, приподнял его плечи, чтобы поправить заломленную под спину руку. Модельер захрипел, распахнул голубые глаза и прошептал по-русски:

— Береги ее, Волгин. Не смей обидеть. Обещай мне…

Я, будто в тумане, пробормотал:

— Конечно, обещаю.

— С того света достану… — последние слова Флобер выдавил с сипом, губы окрасились кровью.

— Ты что — помирать собрался? Эй, — я слабо тряхнул его, но француз тут же обмяк в моих руках, светлая голова безвольно упала на грудь. Я осторожно положил его на пол и тупо смотрел на бездыханное тело, пока над ухом не закричала пронзительно Брагина:

— Андрэ-э-э!

Она оттолкнула руки Егора, который пытался ее удержать, и бросилась к другу. Я отступил. Руки были в крови, и я непонимающе на них пялился. Будто бы возвращался в дикое, страшное прошлое, где Валери умирала на моих руках. По моей вине!

Жена как зачарованная смотрела на лежащего друга, а потом на меня, искренне зло, безнадежно ненавистно. Упала рядом, сложившись пополам, не заботясь о платье, о чистоте, о себе, и прижалась к груди Флобера.

Секунда, две, три… Тишину можно было резать ножом.

Когда Есения прислушалась к мертвой тишине, потому что сердце Андрэ больше не билось, она просипела отчаянно, разрывая мне душу своей болью:

— Нет, миленький, нет…