Глава 2.

Два самых запоминающихся воспоминаний из моего детства. Мама, прихорашивающаяся перед зеркалом. И мама, растрёпанная, часто мрачная, часто с запахом спиртного, ожесточённо натирающая содой блюдце, которое давала своим "гостям" вместо пепельницы. Сама она не курила и запаха этого не переносила. Но ради того, чтобы быть удобной, чтобы с ней было хорошо, позволяла очередному любовнику курить дома, на кухне.

А потом проветривала кухню, намывала блюдце и стирала скатерть и шторы.

- Хорошо тебе, Ленка, - вздыхала она. - У тебя мозги бабкины. Или отцовы. Отец у тебя очень умный был. Столько знал! Вот всякую книжонку из этих шкафов мог пересказать, представляешь? Все перечитал, и ты, Лен, читай. Мозги развивай, а то что мордой в меня пошла, то не смотри. Мордой хорошей жизни не добьёшься и в люди не выбьешься.

Мама... Она во всяком случае была. Много можно вспомнить и в чëм упрекнуть. Но, молодая девочка, приехала из какого-то села за лучшей жизнью. Всего образования восемь классов. Устроилась официанткой в местный санаторий профсоюза деятелей науки. Там встретила моего отца. В сорок уже лысеющего, с очками, сильно сутулящегося, из-за чего не было заметно, что отец достаточно высокого роста. Совсем неспортивный.

Мама всегда говорила, что влюбилась в голос и глаза. Каре-зелëные, фамильные. А потом в папин ум. Вот чем она восхищалась всегда! Отец, как и его родители, преподавал в ВУЗе. Его родители преподавали право, а вот отец был завкафедрой высшей математики. И глуповатая, но с неизменным восхищением слушающая его длинные лекции, провинциалка вдруг смогла его очаровать.

Деда к тому времени уже не было, а вот его мать невестку приняла спокойно и даже радушно. Как вспоминала мама, Галина Николаевна её никогда не обижала. И в жизнь сына и невестки не лезла. Лишь иногда могла поворчать, что дома, как в палате хирургии, а с таким питанием скоро и ей, и сыну новая одежда понадобится.

О свекрови мама всегда, даже уже когда той не было, говорила с каким-то боязливым уважением. Хотя по её же словам, моя бабушка никогда не поднимала на неё голос, не попрекала бедностью и отсутствием образования, не тыкала непрестижной и малооплачиваемой работой. И её уход был для мамы шоком.

Как и уход отца. Отец в юности получил травму головы, мучился мигренями после этого. Во время одного из приступов его не стало. Мне тогда было около года. Первое время мама тянула меня одна. А потом проснулось крепко вбитое в голову правило, что женщина должна жить при муже. Не может женщина одна, всё в упадок придёт, и толка не выйдет.

Поэтому мать была просто озабочена поисками этого самого мужа. А я никак не могла понять, ну, зачем нам этот муж? Для чего, что с ним делать? Мама и готовила, и убирала, и шила сама. Квартира нам досталась от отца и его родителей.

Со временем эти поиски стали материной навязчивой идеей. Глупо, совершенно по-идиотски, но она как будто считала себя неполноценной из-за того, что была одна. Грани стирались одна за одной. Годам к шести-семи я уже прекрасно понимала, что если мать крутит бигуди, то сегодня придётся уходить из дома на улицу и вернуться можно будет только когда мать позовёт.

В силу возраста я не понимала, почему мы не можем быть просто вдвоём. И однажды родившаяся мысль о том, что значит меня мало, недостаточно, чтобы жить вместе, переросла в уверенность, что я просто не нужна. Очень рано я начала задумываться о том, а для чего тогда я вообще живу, если никому не нужна?

Я огрызалась и на сверстников, и на старшаков, даже на взрослых. Привыкла высмеивать, чтобы опасались смеяться надо мной. Кидалась в драку по малейшему поводу. Ни один мальчишка в нашем или соседних дворах в конце концов со мной просто не связывался. А взрослые просто с брезгливым недовольством поджимали губы и шли мимо. Может лишь крепче сжимали ручки своих хороших и воспитанных детей.

Сорвать свою злость мне было не на ком, а мои детские переживания никого не интересовали. Сейчас это всё кажется таким глупым, но тогда я была уверена, что никакого смысла жить нет и дальше всё будет только хуже.

Вот и в тот день, мать выставила меня на улицу, хотя с утра шёл дождь. В этот раз я решила поупрямиться, поэтому оказалась на улице в октябре и под дождём почти раздетой. Резиновые сапоги на голую ногу. У матери стоял пирог в духовке и ей некогда было посмотреть, что том на мне надето.

Я зло топала по лужам, представляя, как я намокну, замёрзну, заболею и вообще умру, и как все будут жалеть. Я действительно быстро замёрзла, но стало только хуже. Мне было семь, может чуть побольше, а я сидела под дождём, пытаясь сжаться так, чтобы хотя бы чуть-чуть стало теплее, и думала, зачем вообще я родилась? Кому я нужна?

- Лена? - неуверенно позвала меня девчонка из соседнего дома. - Ты ведь Лена? А я Милана. Я хотела бы тебя пригласить в гости.

- Чего? - насторожилась я. - Зачем это?

- Подружиться, - улыбнулась Мила. - Ты не переживай, я спросила у родителей разрешение.

Милана так и не знает, что для меня тогда её появление стало словно ответом на мои мысли. И поднимаясь по лестнице к ней домой, я всё больше убеждалась, что Милке я как раз очень нужна.

Как и всех в нашем дворе, я её прекрасно знала. Милана была той самой девочкой, которую всегда ставили в пример. А ещё она считалась среди дворовых скучной и занудой. А многие просто очень хотели бы устроить ей тёмную, чтоб такой правильной не была. Кто, как ни я могла бы за неё заступиться!? Настолько Милана была правильной и послушной, что стукнуть её всегда хотелось!

В её доме меня встретили, как дорогого гостя. Накрыли на стол, поставили большую тарелку с вкусной домашней выпечкой, чай налили в расписанную цветами яркую чашечку. Мама Миланы, посетовав на ужасную погоду, вежливо предложила переодеться в сухое и тёплое и подала мне мягкие тапочки. Яркие жёлтые тапочки видимо лежали для Миланы, но их отдали для меня. И позднее, когда я приходила в гости к Милане, мои тапочки меня ждали.

Мне в тот день было так хорошо и уютно от того внимания и неожиданного тепла, которым меня окружили, что и сейчас, уже взрослая и состоявшаяся, я покупала домой жёлтые домашние тапочки и оранжевый пушистый халат. И когда чувствовала себя уставшей и потерянной, доставала и закутывалась. Каким образом это работало, я не знаю, но всегда становилось легче и хотелось улыбаться.

Та протянутая рука Миланы меня спасла. Подружившись, мы везде ходили вместе. Я считала себя обязанной оберегать не умеющую постоять за себя Милану. Благодаря этому, я миновала в жизни кучу неприятностей. Просто рядом с теми местами и в то время, когда там была Милана, невозможно было во что-то вляпаться. Из-за дружбы с Милой я разом выпала из всех дворовых компаний разной степени проблемности. А ещё мы вместе делали уроки, сидели над докладами, перерывая кучу справочников. Именно поэтому я считалась одной из самых сильных учениц класса.

Родители Миланы к нашей дружбе относились весьма одобрительно. Иначе просто сказали бы дочери не общаться со мной. Но я была желанным гостем в их доме, мама Миланы даже занималась с нами обеими. Она преподавала английский язык в университете, и конечно обучала дочь. Даже на небольшую но уютную и обжитую дачку меня приглашали с собой.

Дожидаясь вместе с Миланой её маму на кафедре, я и определилась с будущей профессией. По какому-то вопросу на кафедру заглянул профессор, преподававший уголовное право. Так как нужна была ему мама Миланы, ждать он остался с нами. А пока ждал, беседовал.

Два дня я ходила в раздумьях, а потом застала перед большим, от пола до потолка, книжным шкафом, где бережно хранились мамой книги, оставшиеся от моих дедушки и бабушки.

- Ты там что-то понимаешь? - присела рядом со столом, за которым я читала одну из старых книг, мама.

- Вроде да, - ответила я.

- А я пробовала читать. Вроде написано на русском, и слова знакомые, а что написано... - чуть заметно улыбнулась она.

К моим пятнадцати хоровод кавалеров закончился. Мама смирилась с тем, что мужа уже не будет, да и частые возлияния добром не закончились. Иногда она срывалась и могла несколько дней подряд только пить. Потом словно в её голове что-то щёлкало, она подскакивала, всё выкидывала и начинала убираться дома. В результате, букет болезней и горсть таблеток. Я была уверена, что именно увлечение спиртным и собственное неприятие происходящего довело маму до болезней.

Но право действительно меня увлекло. И иных вариантов, с чем связать свою будущую жизнь, просто больше не было. Оставшись одна, я продала квартиру, купила однушку на окраине, в которой жила до сих пор, а разницу вложила в оплату своего обучения. Параллельно с обучением, я нашла место помощника адвоката и нарабатывала практику.

И кто бы и что мне не говорил, но я была уверена, что гордо смотреть в зеркало, видя в нём состоявшегося профессионала, я могу потому, что много лет назад, Милана вышла на улицу под дождь, чтобы пригласить в гости девочку из не самой благополучной семьи.

Поэтому, когда она позвонила и попросила помощи в защите от пиявки, за которую она вышла замуж, я восприняла это как подарок. И раскатала эту мразь с особым удовольствием. Я и так-то этого Сэрожу терпела исключительно из-за Миланы. При одном его виде во мне просыпалась девочка со двора, размахивающая кулаками по любому поводу.

- Я защитила нашу Милку, - улыбаясь сообщила я фотографии, что висела дома над моим рабочим столом, после последнего заседания.

Там на фото, было лето, родители Миланы улыбались радостно и открыто, а мы сидели рядом, держа школьные аттестаты и коробочки с медалями за отличные успехи в учёбе.