Глава 30

Но когда Рэнимор скрылся за поворотом, и стук его ботинок о ступени почти стих, проклятая тревога всё равно взяла за горло. Опустошила и заставила вжаться в стену ещё сильнее и задержать дыхание. Теперь я хорошо осознавала своё одиночество: оно рвалось наружу громким стуком сердца, солёным страхом на губах… Воображение рисовало жуткие картины: что, если Рэнимор не успеет? Что, если кто-то решит спуститься по этой лестнице раньше, чем он вернётся?!

— Моё восхищение, Ваше Высочество! — напыщенно заговорили женщины внизу. Каждое слово сопровождалось томным вдохом. Права была Бруна: кажется, даже прачки и горничные от Рэнимора без ума.

— Доброе утро, уважаемые, — бодренько ответил Рэнимор. Что-что, а притворяться он умел отлично. — О, будет лучше, если вы пройдёте третьим этажом, через зал для собраний.

Дыхание перехватило, а сердце застучало так, что, казалось, вот-вот выдаст меня. Он говорил, что обхитрит их, но, кажется, выдал им всё в лицо! Как тут не заподозрить неладное?!

— Но здесь же ближе, — возразила одна из женщин.

— Я только что спускался этой лестницей, — спокойно проговорил Рэнимор. — Мрамор отошёл на паре ступеней, и я едва не упал вниз, оступившись. Я скажу Гилберту, чтобы занялся ими.

— О, Ваше Высочество! — Богиня Филлагория! Как же раздражают эти вздохи! Неужели сложно понять: Богиня не поцеловала — шансов нет! — Надеюсь, с вами всё в порядке?!

— Вам не о чем беспокоиться, — снова донёсся голос Рэнимора. — Но могло бы быть хуже. А потому лучше не рисковать.

— Мы будем осторожны, — чьи-то шаги застучали по ступеням, приближаясь. А потом вдалеке хлопнула дверь, прогнав по лестнице лёгкий сквознячок.

Шаги слышались всё ближе.

Ему не удалось…

Сдавленный выдох вырвался из горла, и я прикрыла рот ладонью. Присела, собравшись в комок, будто кошка дворовая. Страх тут же накрыл с головой, как воды рек, что я видела во сне, и руки предательски затряслись. Ну вот и всё. Теперь придётся поехать домой за нарушение режима. Или — снова за решётку, неизвестно насколько. Почему, Филлагория?! Отчего мне так не хочется ни первого, ни второго?!

В проёме обозначилась чёрная тень, и я зажмурилась, чтобы не видеть своего позорного финала на этом отборе. Горничные — бабы склочные, а особенно если так томно вздыхают. Тут же сплетни пустят по всему дворцу — не отмоешься! Вот вам и победительница первых четырёх испытаний!

Темнота колыхнулась у самого лица, и на коже проступил ледяной пот. Я обхватила колени руками и зажмурилась ещё крепче. Мрак зашелестел, раскачался, а потом неожиданно обрушился на меня голосом Рэнимора:

— Пойдём, скорее!

И страх отступил, освобождая место безрассудному облегчению. Будто туча, налившаяся свинцом, наконец-то разразилась грозой. Я приоткрыла один глаз, не веря своему счастью, и поймала лацканы знакомого пиджака, украшенные золотистой вышивкой:

— Я думала, это финал.

— Мне казалось, ты была бы не прочь домой отправиться, — Рэнимор протянул мне руку, помогая подняться, и я с благодарностью её приняла.

— Домой — возможно, — призналась я. — Но не в тюрьму.

Быстро спустившись, мы вышли на площадку третьего этажа. Прежде, чем пропустить меня в коридор, Рэнимор сам отворил двери и оглянулся. А потом, потащив меня за руку, вывел в заветный холл и подтолкнул к уже знакомой двери. За нею-то и укрывалось крыло для участниц!

— Она уже открыта, — шепнул Рэнимор. — Беги, пока стражи не вернулись.

— А куда они делись? Тоже твоя работа? — шепнула я, стрельнув взглядом из-за плеча.

— Небольшая сумятица у ворот, — усмехнулся Рэнимор. — Как вообще можно подумать, что к этому причастен наследный принц? Скорее, Лира!

Я сделала робкий шаг к дверям:

— Спасибо, Рэнимор!

— Не благодари.

Принц застыл, согревая меня голубоглазым взором, и улыбка задрожала в уголке его губ. Когда я улыбнулась в ответ, он развернулся и, как ни в чём не бывало, зашагал прочь, в темноту коридоров. Мы снова очутились по разные стороны баррикады. Надолго. Может быть, навсегда.

Напевая себе под нос, я влетела в спальню. Мысленно поблагодарила Филлагорию за то, что мои волосы не успели обсохнуть. Можно было соврать, что я ходила в душ… Тем более, что Альви уже прибрала постель и снова корпела над рецептом у трюмо.

— Доброе утро, — поздоровалась я.

— Я снова храпела, да? — виновато прогундосила Альви. Выронила перо-самописец и залилась краской.

— Ещё как! — я тут же зацепилась за возможность выплыть из передряги. И, кажется, покраснела пуще соседки.

— Тебе даже уйти пришлось, — подхватила Альви, и её кожа стала совсем багровой.

— Я заночевала на освободившемся месте, — проговорила я, стараясь не распространяться и не наговорить лишнего. — Но мне больше бы так не хотелось. Это слишком жестоко, Альви. Ещё одна такая ночь, и дворец рассыплется по кирпичикам!

— Прости, — Альви осторожно встала с кресла. — В твоём присутствии я торжественно обещаю, что прочитаю сегодня заклятие на сон! Дважды!

— А дважды-то зачем? — не поняла я.

— Ну, — Альви потупилась, а потом выдала: — С двух раз больше шансов, что оно сработает!

Я лишь напряжённо выдохнула, стараясь не смущать и без того смущённую соседку. Вот веселуха! Заклятие, оказывается, ещё и не сработать может! Чувствую, что со своим везением каждую ночь буду по коридорам слоняться, ожидая, пока кто-то приютит.

Пока Альви заканчивала с рецептом, я переоделась в шёлковое платье бледно-сиреневого цвета. Лёгкая ткань совсем не облегала фигуру, но давала простор движениям. К тому же, оказалось, что этот цвет мне безумно идёт.

На завтрак мы шли молча, спрятав бланки с кулинарными шедеврами за спинами и стараясь их друг другу не показывать. Перед тем, как рассадить нас за стол, Андара бережно собрала наши рецепты и, перевязав пачку бумаг красной шёлковой лентой, вручила их кухарке Фелисии.

— Уже сегодня за обедом мы попробуем блюда двух счастливиц, — с улыбкой отметила она, когда мы сели на свои места, и переместилась во главу стола. — У кого-нибудь есть вопросы?

— Да, — раздался знакомый голос.

Одна из девушек, что сидели на противоположном краю стола, поднялась, и я узнала Оливию. В светло-сером, почти монашеском, платье и со своими неизменными косами, она выглядела будто жрица Богини. Только на этот раз в её мимике я не прочла никакого показательного равнодушия. Напротив: лицо Оливии искажала ярость. Перетягивала губы, искажала дерзкую усмешку, ехидно щурила круглые глаза.

— Я слушаю вас, ибреса Вандергейт.

— Почему она, — Оливия в ярости вытянула палец, указывая на того, кто сидел напротив, — всё ещё здесь?