Глава 43

Горячее дыхание скользило по коже, рождая дрожь и мурашки. И, хотя я не видела лица Рэнимора, знала: он приближается. Медленно, дразняще, неумолимо, будто кот к полузадушенной мыши. Словно хищная птица к полевому грызуну. Наслаждается моей дрожью и смятением и получает от этого удовольствие.

— Снова волю мою похитишь? — усмехнулась я нарочито, стараясь, чтобы голос звучал бодро.

— Решил погулять с тобой, — проговорил он в ответ. Так близко, что в голове зазвенело. — Вот и всё.

— А что, если я хотела побыть одна? — я осторожно развела пальцы и приоткрыла один глаз. — Поставишь свои королевские желания выше моих?

Рэнимор устроился рядом, на камне. Чуть склонялся ко мне, как ива к воде. Красивый. Статный. И очень коварный.

— Ты лжёшь, Лира, — он улыбнулся, и его голубые глаза заискрились, вобрав сияние звёзд. — Когда человек чем-то расстроен, он хочет, чтобы его поддержали. И, если твои подруги не сумели этого понять, вот он — я.

— Так заметно? — я отняла мокрые ладони от лица, и ветер, катающийся по холмам, огладил щёки холодными ладонями.

Рэнимор кивнул и потянул ладонь к моей щеке. Неловко собрал слёзы и тут же отдёрнул руку. А у меня внутри всё превратилось в огромную глыбу льда: то ли от приятной тревоги, то ли от опасения. Неужто догадался?! Вдруг пришёл сюда затем, чтобы торжественно ознаменовать мой конец?!

— Не переживай ты из-за этих испытаний, — успокаивающе проговорил он и склонился ещё ближе. Почти зашептал на ухо: — Всё субъективно. Такие мелочи не стоят твоих слёз. Сегодня тебе не повезло, но завтра всё может быть иначе. Вот увидишь!

Я отстранилась, едва его дыхание коснулось моего подбородка, и почти зарычала от обиды. Эх, Рэнимор! Знал бы ты, отчего я на самом деле печалюсь, не разговаривал бы со мной так. Хотя… думай, как думаешь!

— Низшие с ними, с испытаниями, — промолвила я, отодвигаясь подальше на всякий случай. — Нужны они мне больно.

— Отчего же ты так расстроена?

— Слушай, Рэнимор, — я начинала злиться. — Не нужно ковыряться в моей душе, выуживая занозы. Просто оставь меня одну. Помоги лучше Шанти: она всегда трясётся, как заливное!

Рэнимор непонимающе глянул на меня исподлобья, а потом рассмеялся:

— Шанти? О, Филлагория! Лира, ты что, ревнуешь?

Его слова были подобны удару в солнечное сплетение. И этот удар вмиг вытряс из меня дух. Я потеряла дыхание, а ночь неожиданно показалась густой и тёмной: хоть на кусочки режь. Ревную? Вот ещё!

«У вас истинно королевский разрез глаз», — пропел в голове визгливый голос шута, и насыщенная тьма вокруг превратилась в чёрный лёд. Я улетела в замёрзший омут, и бурное течение потянуло ко дну. Воздух — лёд, сердце — лёд, да и небо, кажется, кто-то отлил из замёрзшей воды.

— Кого ревную? — я нахмурилась, стараясь держать марку. Но руки уже во всю ходуном ходили, а изнутри колотила дрожь. — Тебя, что ли? Не много ли чести?

Не странно ли это: ревновать своего брата? Вернее, может-быть-брата?

— Ты очень эффектно сбила визиоллу, Лира, — Рэнимор засмеялся. — Жаль, что выступила хуже.

— Можно подумать, ты смотрел! — рявкнула я, вспомнив, как ждала его взглядов и одобрения в те секунды, как он дарил их Шанти.

— Я на всех одинаково смотрел, — Рэнимор пожал плечами.

— А с особым одобрением — лишь на одну блондинку! — сорвалось с языка, и крупная дрожь тут же накрыла меня. Дурацкая привычка обдумывать свои слова лишь после того, как они родятся, снова сыграла против.

— Ох, Лира! — Рэнимор расхохотался и покачал головой. — Ох, ревнивица!

Там, где сходились рёбра, взорвалась мина. Так стыдно мне ещё никогда не было. В эти секунды, растянувшиеся до масштабов вечности, молила Филлагорию лишь об одном: чтобы земля под моими ногами разверзлась и приняла меня. Будто никогда не было!

Поминая мысленно всех низших и ругательные слова, что знала, я сорвалась с места и ринулась по холмам вниз: туда, где журчал серебристый водопад и таял во мраке лёгкий туман. Трава громко хрустела под подошвами, размеряя бег по шагам. Я неслась в темноту, не разбирая дороги и не глядя под ноги, и за это пришлось поплатиться. Попыталась перепрыгнуть через холмик, и на камень налетела. Носок свело болью, туфля отлетела во мрак, а колени непослушно подогнулись, опрокидывая моё тело в траву.

Всё перевернулось и перемешалось: серебро грота, небесная гладь, утыканная звёздами, земля, устланная ковром диких цветов… Запах чистой воды и аромат шиповника… Перевернувшись вокруг своей оси и собрав на юбку сухих травинок, я остановилась лицом вверх. Звёзды опрокинули золотое сияние мне на щёки. Попыталась вспомнить: было ли в моей жизни что-то отвратительнее, и не смогла. Хотя, вру: было. Шанти. И, возможно, дознаватель.

— Ревнивица, — раздался весёлый голос Рэма совсем рядом. — Ревнивица-ревнивица-ревнивица!

— Лицемер-лицемер-лицемер! — пробасила я в ответ, не желая подниматься.

Густая синяя тень накрыла меня, и надо мною склонилось знакомое лицо:

— Сама поднимешься, или помочь?

— Я буду лежать, — заявила я, — пока ты не оставишь меня в покое.

— И тепло ли тебе, ибреса? — Рэнимор, к моему ужасу, присел на корточки и опустился рядом.

Внутри заколотилось странное тепло. Раскрывалось, как огромный огненный цветок, в животе, пускало щупальца по телу… Но от этого становилось лишь страшнее. Я не могла найти свой разум в этой какофонии эмоций. Где я потерялась? Почему со мной Рэнимор? И — самое главное — какого низшего он не хочет оставить меня в покое?

Приподнявшись на локте, я попыталась отползти, но сильная рука перехватила плечо. Голубые глаза пригвоздили взор, и я бездумно замерла. Он гипнотизировал. И, может быть, съедал на ужин мою волю.

— Шанти росла при дворце, — неожиданно начал Рэнимор. — С тех пор, как её родители погибли за Куполом, дядя — советник моего отца — принял её в свою семью. Я с детства её знаю. Мы — как брат и сестра, и никогда не видели друг в друге большего. Именно поэтому Шанти так пугает отбор. Она совсем не ждала, что Филлагория её поцелует.

— Её родители тоже?.. — удивилась я.

— Да. Отец Шанти сражался в отряде твоей мамы. Том самом, из-за которого разгорелся большой скандал. Мама пала раньше: при вторжении Виннифорта. Только Шанти, в отличие от тебя, не пришло в голову ненавидеть королевство.

— Ну, — усмехнулась я, — некоторым умственные способности не позволяют правильные выводы делать. Ничего удивительного.

— Ревни-и-ивица, — снова растянул Рэнимор. Протянул ладонь и заправил выбившуюся прядь волос мне за ухо. Пришлось закусить губу, чтобы не застонать. Он знал, что делать. Хорошо знал.

Интересно, сколько девушек уже попалось в его ловушку.

Интересно, не брат ли он мне?..

От последней мысли отчаянно закололо под ложечкой. Огненный цветок зашипел и свернулся, оставив после себя болезненную пустоту и слабость в мышцах. Нужно прекращать это. Поскорее проигрывать и сливаться с отбора. Ни тем, ни другим — это наилучшее решение!

Я попыталась подняться, но Рэнимор снова перехватил мою руку. Мягко, ненастойчиво; будто спрашивая, а не требуя. И почему его прикосновения делают меня покорной и слабой? Почему я снова смотрю на него и не хочу убегать? Отчего под тканью платья опять разбегаются мурашки, а грудь тяжелеет и наливается?

— Лира, — прошептал Рэнимор и неумолимо приблизился. Тепло его дыхания скользнуло по щекам, а я даже оттолкнуть его не сумела. Неужели волю сожрал, низший коварный?! — Я смеялся над своим отцом, но, кажется, сам сделал выбор.

Его слова были подобны бокалу хмельного из красного винограда. Одурманили, голову закружили и вкатились в грудь тёплой волной. Дыхание раскачало небо и заставило звёзды плясать вокруг хороводом. Сердце зашлось так, что, казалось, вот-вот пробьёт себе путь сквозь рёбра и окажется у него в ладонях. И мне хотелось, чтобы так и случилось.

Рэнимор коснулся моей щеки. Невесомо соскользнул на подбородок и приоткрыл мой рот кончиком большого пальца. А когда я ощутила его губы на своих, по телу снова покатилась дрожь. Крупная, неистовая, будто с неба на нас сыпались градины. Он прижимал меня к себе, раскрывал мой рот языком, и тряска волшебной агонии овладевала мною всё сильнее. Выжимала сердце, выворачивала наизнанку душу, концентрировалась внизу живота приятной тяжестью. И не имело больше значения, какими узами спутала нас коварная Филлагория. Даже если так… Даже если самое страшное — правда, я никогда не буду жалеть об этом.

Когда Рэнимор неохотно отстранился, мои губы болели. Болел язык. Болело что-то важное внутри: вскрывшееся, но ещё не заявившее о себе. Что-то, что хотелось разделить с ним, но оставить себе.

Рэнимор улыбнулся: мягко и чутко, и звёздный свет пролился в его волосы:

— Я сделал свой выбор, ревнивица.

— И с чего ты взял, — я сжала саднящие губы, покорно повинуясь духу противоречия, — что сможешь мне понравиться?

— А с чего ты взяла, Лира, что я имел в виду тебя?