Глава 13.

Ноябрьский воздух проникает через маленькую форточку, заставляет натягивать одеяло до подбородка. Точнее, это я открыла форточку, чтобы пустить в свою каморку глоток чего-то свежего. Да, комнатой мне свое помещение называть не хочется, каморка она и есть каморка. Хорошо отапливаемая, она не давала замерзнуть зимой, но воздух был каким-то спертым.

Ноябрь начинался с надежд, связанных с вступлением в новую жизнь. С надеждой на обретение новых друзей, на познание чего-то светлого, истинного. Этой надежды хватило недели на две.

Но теперь эта надежда таяла на глазах. Сестра Маргарита из вечно веселого человека на глазах превращалась в какой-то чурбан, не имеющий никаких эмоций. Разве только на общих медитациях ее лицо озаряла какая-то ненормальная улыбка. А в последний раз из зала ее вывели за руку два охранника. Практически случайно я услышала их фразы, после которой волосы на моих руках встали дыбом:

– Ну что, скоро и эту в утиль?

– Похоже, да. Говорят, скоро еще одну новенькую заманят.

Ни сожаления, ни радости в этих фразах не было. Охранники будто бы обсуждали обыденный рабочий момент. Правда, один обернулся, посмотрел на меня, на что я поспешно опустила глаза, ткнул второго в бок и они поспешно удалились вместе с болтающейся между ними сестрой Маргаритой.

...Мне снились мои герани, замерзающие под крупными хлопьями первого снега. Я любила цветы, как большинство женщин: любила за красоту и уют, который они создают, но без фанатизма. А тут как будто заклинило. Закрывала глаза, вырубалась и переносилась в свою квартиру, где было темно, где все было чужое. В квартире – в моей квартире толпились чужие люди, безобразные, с обросшей щетиной. Сон за сном они выкидывали мои цветы на ноябрьский мороз, и сегодня оставалась последняя герань, моя любимая, с ярко-алыми лепестками. Снежинки кружились в воздухе, и только редкие из них долетали до моей герани, оседали на листьях и на алых лепестках. Цветок будто дарил им свое тепло, отчего снежики таяли, оставляя на лепестках мокрые слезы. Каждая такая растаявшая снежинка-слеза губила мою герань, она погибала на моих глазах, погибала плача, молча моля о помощи.

Мне очень редко снились такие красочные, запоминающиеся сны, может, поэтому, вот этот, последний так и не выходил из головы. Я просила Учителя, просила Степана, которого, как ни странно я начала видеть очень редко, отпустить меня на выходные из “Воронки”.

– В тебе говорит сопротивление. И эти сны – происки низкого в тебе начала, очень хитрого, коварного. Ты, наоборот, должна держаться поближе к Учителю, – твердил Степан. И как всегда, последовал привычный совет – почаще медитировать.

Я послушная девушка, правильная, ведомая, я честно пыталась следовать их советам, первоначальные порывы увидеть свою квартиру давно были задушены мною на корню.

– Степан, я хочу одним глазком взглянуть на те места, где провела достаточно большую часть своей жизни, где вила гнездо, где надеялась прожить в счастье и любви. Неужели я не заслужила немножко свободы? От этого моя преданность «Воронке» никуда не уйдет! Наоборот, я буду с большим рвением служить во имя вашего учения.

– Нашего. Нашего учения, Нютка, – недовольно поправил меня Степан. – Но хорошо, я постараюсь что-нибудь придумать.

И Степка придумал. Через пару дней я стала одной из тех, кто ходит по улицам города, остановкам метро и раздает листовки. Степан предупредил: по правилам, приближаться к местам, где был мой дом, мне строго запрещено. Но издали я могу посмотреть на свой дом. «И только. Это важно. Это очень серьезное правило», – предупредил Степан.

И продержалась я, к своему позору и несчастью, всего один день. Я не готова была расставаться со своим прошлым. То, что я чувствовала смутно, стало явным: Я НЕ ГОТОВА РАССТАТЬСЯ С ПРОШЛЫМ.

Я раздавала буклеты, книжки прохожим. Конечно, Степан присматривал за мной. И на третий день сказал:

– У меня есть кое-какие дела. Нютка, ты всегда была отличницей и умницей, не подведи, хорошо? А я вернусь через час.

Если б я знала, к чему это приведет…

Если б я знала, что Степкой, таким родным и близким, движет не дружба и симпатия, а страсть к большим деньгам…

Я б осталась стоять в стороне от дома. Смотрела бы на знакомую крышу, на смутные силуэты возможно знакомых людей. Но не бежала бы как оголтелая навстречу своему несчастью. Не вбежала бы почти в объятия бабы Симы, которая ахнула, увидев мои книжки на руках:

– Ах, Анюта, так ты этим негодяям свою квартиру отдала??? Да что ж такое творится-то…

Не зашла бы в ее квартиру на чашку чая.

Да что там, я б бежала не только при виде знакомого дома, но и знакомой остановки так далеко, как только могла. И тогда все были бы живы-здоровы. И баба Сима, и я.