Глава 22.

Вика

Ещё вчера я старалась храбриться и доказать себе, Гордееву, что ужас от «Воронки» уже позади, что мне не страшно. Ну если только чуть-чуть. Здоровый страх.

На самом деле, как только представляла, что мы туда поедем, дрожать начинали не только руки-ноги, но и живот, и, кажется, внутренние органы. А сегодня неожиданно оказалось, что мне не так уж страшно. Рядом – Гордеев, рядом – Мурат. Не страшно было до такой степени, что я отказалась одна сидеть дома и, несмотря на шанс поехать домой и включить какой-нибудь сериал, осталась делать тщательный досмотр места вместе с Ильей Марсельевичем, точнее, Ильей.

– Мы теперь коллеги, называй меня просто по имени, – подмигнул он, когда мы доели сосиски и снова вошли в здание.

В том, что обыск в фильме и обыск в реальности имеют поразительные отличия, я сегодня убедилась воочию. В кино это – открыл шкафчики, вывалил всё на пол, пошёл разобрал матрац, вытащил флешку из компьютера. В реальности же работа очень кропотливая, временами неблагодарная. И почти все время – требующая то ли определенного чутья, то ли у Ильи это навык работы, а не чуйка.

– Илья, а как ты догадался, что скрытая камера спрятана в горшках с бальзамином? – спрашиваю, например.

– Ты сама практически прямым текстом сказала, – слова капитана Гордеева удивляют. Но после них ответ на мой вопрос становится настолько очевидным, что остается только удивляться собственной глупости.

Это же получается, что за мной и Маргаритой они следили по камерам довольно давно. Ещё до первого побега я разнылась перед Степаном, что мои бальзамины и фиалки погибнут, что за ними никто не будет смотреть. А он, видимо, рассказал об этом Учителю и уже вдвоем они решили как это обратить в свою пользу. Буквально через неделю в моей комнатушке и комнатушке Маргариты, которой я обещала подарить бальзамин появились цветы.

– Вот ты ноешь, что в «Воронке» тебе доступ к свободе ограничивают. Ищешь пути выхода отсюда. Убежать хочешь. Я тебе по-хорошему говорю: забудь об этом. Это невозможно. И смотри, что по велению Учителя тебе принеси: два твоих шикарных цветка. Один, как ты и хотела, сестре Маргарите можешь отдать.

Какое там заподозрить неладное, я прыгала и скакала от радости. Правда, идея отсюда уйти тоже уже довольно прочно засела в голове.

…Бейджики, офисный мусор, огромное количество дисков и рекламных книжечек – такое добро мы с Гордеевым находили навалом. Но они в нашем деле были не особо интересны. А вот мелкий мусор в корзине шредера Илью заинтересовал.

– Это ведь теперь только мусор, притом мелкий мусор, – возражаю я.

– Степень секретности второй. Организаторы явно не думали, что в ближайшее время понадобится уничтожать документы с концами и особо не озаботились приобретением шредера хотя бы с 4, а лучше 5 уровнем секретности, что нам на руки. А с этим при определенной сноровке, думаю, можно будет разобраться. Будем надеяться, что какую-то зацепку даст.

Работа была нудная, долгая, монотонная, но ощущение безопасности рядом с Ильей манило, не отпускало. Он был внимателен к моим словам, не давил, но помогал облачать воспоминания в слова. Не все. Не всё. Самое страшное было заморожено, и я не хотела их вытаскивать наружу, да что там наружу, я и сама от них мастерски пряталась, делала вид, что их, этих кошмарных воспоминаний-фрагментов нет. Когда так делаешь – не больно. Иначе – кажется, что не выжить.

– Ты совсем иначе ко мне относишься. Не так, как тот сержант или капитан, не знаю, кто он…

– Сайгаков?

– Да. Перед ним я чувствовала себя так, будто это я преступница, а не те, кто меня удерживал, давил и… ну и всякое там было.

Прикосновение к рукам, всего на мгновение капитан Гордеев сжал мои ладони, и неловкость и болезненность исчезли. Наоборот, захотелось выплеснуть хотя бы часть накопившейся боли наружу.

– Я так обрадовалась тогда. Дошла, добежала до полицейского участка. Значит, весь кошмар позади. Так мне казалось. Я крикнула «Помогите», хватаясь за стол, за которым он сидел. Пыталась объяснить ситуацию, выходило отрывочно, нервно, напряженно: «Меня держали насильно. Отобрали имущество, документы. Его кличка Учитель. Имя не знаю, но я знаю место и могу поехать с вами, все показать»…

Я не знала, что надо делать в таких случаях. Я думала, важно, как можно быстрее вызвать наряд, бежать, ехать, лететь туда, поймать с поличным. Но Сайгаков, неспеша оторвавшись от монитора, поднял на меня такие холодные, такие равнодушные глаза:

– То есть вы сейчас без документов, без каких-либо доказательств, явно со следами нервного расстройства, хотите, чтобы я вызвал наряд. Вы действительно считаете, что это так делается?

Надежда, такая яркая минуту назад, начала блекнуть с катастрофической скоростью. Почему он просто не вызывает группу? Почему он вышел из приемной в коридор и звонит по телефону? Беспокойство все сильнее стягивало живот в тугой узел.

Но он вернулся. Его лицо стало будто спокойнее, даже какое-то радостное. Предложил чай с конфетами и печеньем. Я была без сил, голодная. Подкрепилась этим чаем. Но беспокойство не проходило. Потом он предложил написать заявление. Я подробно все описала, все, что знала про “Воронку”, все их угрозы. А потом двери распахнулись и на пороге появился один из до боли, до омерзения знакомых охранников:

– А вот и наша беглянка! Мы позаботимся о ней, благодарим за оперативность, капитан. Наша девочка не совсем здорова, видимо, обострения у таких как она случаются не только осенью.

Я помню, что изо всех сил крикнула, что не пойду с ним. Но за дверью ждал ещё один такой же противный охранник, который просунул руку под моё пальто и якобы заботливо приобнял меня за талию, а на деле я почувствовала на своем теле холод металла, острие ножа в любую минуту угрожало вонзиться в тело. А потом...

Я рассказывала Гордееву, дажне не обращая внимание, слушает он меня или нет. Боль выплескивалась через рваные вздохи, через град слез, но из тысяч льдинок, что сковали сердце, спасая и одновременно раня, одна уже начала таять, принося долгожданное облегчение.

Капитан Гордеев прижал к себе и держал так долго, сколько надо было, чтобы это кусок льдины растаял до конца, не повреждая острием ничего во мне.