Глава 38.

– Степка! – едва дышу от радости. – Учитель послал тебя? Я не ожидала… я так рада тебя видеть. Мне было так страшно сюда ехать, если б ты знал!

Я радуюсь, будто меня помиловали прямо на месте казни. Наверное, примерно то же самое чувствовал Федор Михайлович, которому в последние секунды у эшафота объявили о замене казни каторгой. Правда, Достоевского приговорили за участие в кружке Петрашевского, а меня – за то, что ушла из круга приспешников «Воронки».

– Нет, не обижали, Степка, никто не обижал, – отвечаю я на второй вопрос.

И только спустя мгновение понимаю: что-то не так. Степан не радуется за меня, не успокаивает, наоборот, падающий сквозь заколоченные доски луч света делает его зловещим и …могучим.

Словно подтверждая мрачные мысли, он со зловещей ухмылкой – или это я себя уже так накручиваю – заявляет:

– Но будут.

– Что будут?

До меня доходит смысл слов Степана. Я понимаю, вполне понимаю, что он хочет сказать. Но это так ужасно, что хочется либо завыть, либо застыть в оцепенении в надежде, что скоро все пройдет, и я вновь оживу. Среди этого хаоса в голове только одна слабенькая надежда – я не так поняла, Степа не то имел ввиду, его голос зловещим только кажется, ну это же Степка, ты чего, Аня! Ты же его Нюся со школьной скамьи! Ты же за него сочинения писала!

Но нет.

Надежда – самое коварное чувство из всех. Она, наверное, иногда и дает силы выжить, но чаще всего просто тешит, вынуждая верить и терпеть то, во что верить и терпеть нельзя.

Почему я обрадовалась Степану? Он – один из них. Он – человек Учителя. То, что Учитель прислал его – вовсе не добрый знак, глупо было это так воспринимать. Если Учитель скажет ударить меня – он ударит, прикажет лишить еды – так и сделать, велит лишить жизни – не знаю, даже думать страшно об этом.

В этой заброшенной будке так мало света. Так много старого, затхлого, всего, что приговорено быть погребенным и забытым.

И я также?

Степан поднимается с дивана. Даже если комнату прибирали, сделали это из рук вон, вместе со Степкой поднимается пыль.

Степан подходит близко-близко, говорит тихо, внятно:

– Ты же помнишь, что от Воронки не убежать? А ты это делаешь с завидным постоянством. Нравится быть наказанной, Анна? Или к тебе как сейчас обращаться – к имени Вика уже более привычная?

Да. Вот теперь точно конец.

Только как же не хочется осознавать это, когда тебе даже тридцати лет нет! Хотя, наверное, точно также было бы и в сорок, пятьдесят. За любую, самую слабую, прогнившую соломинку соглашаешься цепляться, лишь бы отсрочить неизбежное-ужасное.

– Степ… Но я же тебе никогда ничего плохого не делала! Помнишь, в школе сколько сочинений за тебя писала? В диктантах ошибки проверяла, пока Марина Евгеньевна не видит, помнишь? Когда ты ключи от дома потерял и не мог позвонить родителям, я тебя к нам затащила, мы вдвоем приготовили макароны по-флотски и пили чай с мармеладками, помнишь?

– Тобой было очень легко манипулировать, Нюсь. Нет, я не был чудовищем с детства, но в средней и старшей школе уже отлично это понимал. Тебе надо было уделить немного внимания, и ты была готова горы свернуть ради меня, да дело даже не во мне, ради любого.

– Степ, ты чего…

– Говорю правду, пока ты жива. Я сначала думал: как, почему такая красивая девушка ради меня готова на все? Возомнил себя мачо. А дело оказалось не во мне.

– И в тебе, Степ. Мы же с тобой были друзья!

– Леха с десятого «Б», Руслан с параллельного «В», Мамаев, имя уже не помню – такие парни пускали слюни на тебя, а ты возилась со мной – не спортивным, не особо умным, таким неприметным. В чем секрет, думал я. А потом сеструха твоя сказала про твой комплекс из-за родинки. Да всем было по барабану на нее, Нюсь! Зато тем, кто знал о ней, было легко играть с тобой. Как твой бывший муж, Славик. Легко держать жену под контролем, когда знаешь про ее больную мозоль. Легко поднимать свою самооценку, говоря о твоей уродливой родинке, как твоя сестра. Неужели ты не замечала, что все дело было в ее зависти? Остальным было похрену на твою родинку. Ты сама сделала какой-то чудовищный культ из нее. Презентацию представляла не ты, а любовница твоего босса не из-за твоей родинки, а потому что она обещала ему классно отсосать или даже зад подставить за продвижение в компании – уверен в этом, Ань.

Степана несет, даже разволновался, сигарету достал – вроде не курил раньше.

– А почему ты мне только сейчас говоришь об этом, Степ? Почему не промолчал как раньше? Беспокоишься о том, что так и уйду из этой жизни, дурой верящей в тебя, в лучшее в людях?

Страх начинает уступать место злости. Степан действительно затронул очень больную тему, а понимание, что источником своего стыда и страданий была я сама, терзало душу.

– Да, живой или по крайней мере в здравой памяти тебе от Учителя не уйти. Времени пока навалом. Вот и даю пищу для ума.

Степа сказал, что времени много, ждать около суток, но прошел день, второй, третий…

Учитель все не являлся.

Когда уходил Степан, появлялись те двое охранников, иногда вместе, иногда – по очереди. Даже если Степан дал «пищу для ума» не из благих побуждений, в какой-то мере она меня спасала от безысходности, истерики, возможно, безумия. Я думала о том, что отчасти он прав. Я сама себя загнала в ловушку. Сама себя убедила в уродстве. Сама же, пусть и неосознанно, но лелеяла свои страдания по родинке, очень многое в моей жизни – с кем встречаться, что надевать, куда ехать отдыхать, отвечать на грубость или терпеть – решала не столько я, сколько родинка. И эти полномочия ей дала я, собственноручно.

Если бы отсюда выбраться!

Жила бы без оглядки на нее!

Ходила бы по пляжу в купальнике. Закупилась бы платьями с открытой шеей. Пусть бы ее все видели!

Будто бы заново родилась жила бы!

Но надежды почти не было. Учитель звонил, срывался на Степане и охранниках, они, естественно, отыгрывались на мне.

Я пыталась узнать, зачем нужна Учителю. Просто месть? Он бы убил, закопал и забыл.

– Идиотка! – кричал он на меня в один из видеозвонков. – Я смотрю, парни ласково с тобой обращаются? А стоило бы наказать – за дурость, что в голове гуляет. Куда ты со своим капитаном обыскивать здание полезла?! Куда передали информацию? Ладно, «Воронка» распалась, хрен бы с ней, по накатанной организую новую воронку для таких дур, как ты. Флешку куда дели с Гордеевым? Мне за нее голову оторвут! Но до этого я тебе ее оторву собственноручно, если твой идиот Гордеев сделает вид, что не нашел никакую флешку.

– Охо, как он разорался, - заметил один из охранников.

– И все из-за нее, – согласился Степан. – Я, конечно, не дурак, квартиру на «Воронку» не переписал, а вот сейчас пришлось дарственную делать на Учителя, иначе не жилец бы был. Так что теперь весь этот пир и спектакль и за мой счет тоже. А все из-за нее.

– Так тем более тогда, научить правильно вести себя – святое дело, я считаю, – протянул тот же охранник, поигрывая дубинкой.

Всё произошло быстро. Удар пришёлся по плечу, сильный, унизительный. Потом ещё один — по спине. Он заставил вскрикнуть, но я тут же закусила губу. Слезы и кровь сейчас только как красная тряпка для быка. Еще немного помахав дубинкой, охранник успокоился.

Такое представление они устроили и на следующий день.

А потом пришла весть.

Моя реальность сейчас это Учитель, который в ярости. Документы на его имя на разрешение въехать в город, как ни странно, получить не удалось. Вывозить меня из города – дело рисковое, но иного выхода нет. Моя реальность – раздраженный Степан, которому ютиться через день в этой кинобудке тоже надоело. Увозить меня ему Учитель запретил – меня уже разыскивают, для сопровождения нужен левый человек с идеальными, желательно настоящими документами.

Я сижу на холодном полу, прижав колени к груди. Кожа на плече горит после ударов, а в углу рта – засохшая кровь. Каждый вдох отдаётся лёгкой болью в рёбрах: видимо, один из ударов пришёлся точнее, чем казалось.

А за окном тихой поступью все увереннее шагает весна, посылая и мне щедрые дары в виде теплых лучиков. А где-то еще дальше окна – Лева и Елена Анатольевна, которую я обманула. Если заглянуть еще дальше – Илья, правила которого я нарушила. За окном – моя новая жизнь, которая закончилась так быстро, так грустно и, скорее всего бездарно.

Но солнце упрямо светит сквозь преграды в виде косо заколоченного окна.

– Была бы не нужна – убили бы. А эти удары – пустяки, всё заживет, в пошлый раз было куда хуже. Значит, немного, но побаиваются. Значит, не все потеряно. Просто нужно подождать, совсем капельку, хотя бы еще чуть-чуть, потом еще чуть-чуть… У меня есть Илья. Есть же? Должен быть! Он не может меня не искать. Он не может не найти выход… Все будет хорошо, Аня. Просто потерпи, Вика.