Глава 52.

Возможно, из-за излишней нервозности, но в этот день мы впервые с Викой ссоримся. Совсем чуточку. Почти капельку. Знаю, что не вовремя, но так уж получается

Вика суетится, ее состояние передается и мне.

Какими-то дергаными движениями она начинает варить овсяную кашу – молоко убегает, плита вся залита.

Конечно, не из-за этого поругались. Бог с ней, с кашей и плитой! Не голодаем! В холодильнике есть пироги с капустой, которые Вика готовила за день до этого – по мне отличный завтрак.

Но Вика начинает плакать. У меня, как у мужчины, естественно, срабатывает рефлекс: моя женщина – а Вику я уже давно считаю своей девочкой, своей женщиной – плачет, значит, надо защищать, утешать. От кого? Непонятно.

Пытаюсь узнать, а она вместо того, чтобы ответить что-то вразумительное, говорит:

– 28 августа – это плохой день, ужасный день для меня. В этот день мы развелись со Славой. Я столько слез выплакала в этот день. И сегодня… Опять что-то пойдет не так. Молоко убежало. Это тоже нехороший знак.

Уму непостижимо! Вика пережила столько, сколько десять человек за всю жизнь не переживут, в ней мудрости и стойкости должно быть вагон, и они есть! Я уверен! У нее иммунитет к подобной ерунде как убежавшее молоко давно должен быть выработан!

Конечно, не говорю об этом, зачем постоянно о шрамах, оставленных «Воронкой» напоминать?

Вытираю слезы с ее щеки. Предлагаю посмотреть на ситуацию с другой стороны.

– Смотри, Викусь! Прошлое 28 августа стало датой ухода из твоей жизни не только Славы, но и мужа, который изменяет, который тебя не ценит, который себя не уважает, так как если бы уважал, не позволил бы столь гнусный поступок как изменять своей чистой, светлой жене. А в это 28 августа из твоей жизни навсегда уйдет мерзкая и уже нежизнеспособная «Воронка». Понимаешь?

Вика кивает. Но я, на свою голову уже включил философа:

– Пусть 28 августа станет днем, когда ты избавляешься от всего балласта, ненужного, грязного.

– То есть моя любовь может быть только ненужным балластом?

Вот как мою мысль можно было извратить до такой степени? Воистину, мужчины с Марса, женщины с Венеры.

– Викусь, ты так много говоришь сегодня об августе и о своем муже. А может, ты до сих пор его любишь, а?

Вспышка ревности всего на мгновение ослепляет мозг, заполняет сердце, но тут же уходит – Вике я доверяю. Но в ту минуту я понял, насколько мучительными бывают переживания ревнивцев. До этого, кажется, мне и в голову не приходило ревновать кого-то.

– Нее-т, тогда любила Славика, сейчас нет, – ставит точку в этом вопросе Вика.

И через минуту добавляет:

– А молоко?

– Что молоко? – не понимаю ее.

Вика терпеливо, как ребенку объясняет:

– Молоко убежало, ушло от меня. Именно сегодня. А ведь молоко белое, чистое, оно не балласт. Тогда какой это знак?

Хочу сказать, что это знак того, что мы сегодня оба безрукие и нервные, но сдерживаюсь. Я ведь многого о ней не знаю. Возможно там, в плену у «Воронки» она, чтобы не сойти с ума искала символы, знаки судьбы, находила в них утешение. С женщинами же такое бывает?

Поэтому набираю в поисковике запрос и вслух зачитываю ей ответы:

– Ну вот, слушай, Вик. В Японии убежавшее молоко может означать отдельную часть пути, урок, который нужно усвоить, чтобы идти дальше. Подходит нам? Еще как, правда? Мы сегодня поставим точку над историей с «Воронкой» и пойдем дальше. Или вот эта символика мне очень нравится: «Иран. Молоко в этой стране означает плодородие и семейное счастье. Убежавшее молоко не считается негативным знаком, а подчёркивает важность семейных уз» Это я тебе, Викусь, на будущее наше намекаю кстати. И вот еще экзотика: «Во многих африканских культурах молоко символизирует жизнь и жизненную силу. Убежавшее молоко может означать, что человеку нужно быть более сосредоточенным и морально сильным».

Удивительно, но Вика не смеется, а сосредоточенно слушает:

– Мне все варианты нравятся.

Успеваем позавтракать пирожками. Вика делает несложную прическу, мажет губы гигиенической помадой и мы выходим.

Держу ее за руку. Крепко. Десять минут поездки, и мы на месте.

Сколь бы длинным не было сегодняшнее наше утро, в зале суда время течет еще медленнее. По работе я редко бываю на судебных заседаниях, но почему-то всегда тут пахнет старой древесиной панелей, бумагой досье, немного – пылью. Люди всегда сосредоточенные, говорят шепотом, никто не смеется, изредка кто-то меняет позу, заставляя стул скрипеть.

Кажется, чувствую, как Вика встрепенулась, когда в зал вошла судья – серьезная тучная женщина сорока лет. Тишина в зале становится еще более осязаемой, каждый жадно ловит решающие слова, окончательный приговор:

– Рассмативая материалы уголовного дела №14-289/2025, суд приходит к следующим выводам. В ходе судебного следствия достоверно установлено, что подсудимый, Панфилов Максим Олегович, действуя умышленно и с прямым умыслом, на протяжении более чем трех лет осуществлял руководство преступным сообществом, созданным для систематического совершения тяжких и особо тяжких преступлений…».

Судья зачитывает решение более часа. С указанием статей, доказательств, отягчающих обстоятельств.

Вика замирает, когда судья читает окончательный приговор:

«Виновен по всем пунктам: организация преступного сообщества, незаконный оборот психотропных веществ, покушение на убийство, принуждение к совершению преступлений. Назначить наказание в виде 22 лет лишения свободы в колонии строгого режима. Дополнительными мерами следует признать: конфискация имущества, запрет на занятие руководящих должностей после освобождения».

В зале раздается гул. Кто-то зааплодировал. Вика плакала. На этот раз моя девочка плакала от облегчения. Она здесь, рядом со мной, сейчас мы пойдем на улицу, будем кушать вредные сладости, навестим Мухтара. А ее главный мучитель – там, за решеткой. Он будет там долго, очень долго.

Викины плечи слегка вздрагивают, но она не прячет лицо. Слезы катятся по щекам, оставляя на лице блестящие дорожки. Дрожь утихает. Я держу ее руки до тех пор, пока дыхание не становится ровным. Чуткие люди не облепляют Вику, дают ей выплакаться. Замечаю, как Елена Анатольевна, которая приехала сюда с Левушкой, отгоняет журналиста или блогера, так и норовящего навести камеру на Вику и задать ей какой-то вопрос.

– Уважаемые, все потом, – громко объявляю еще парочке женщин с камерами.

Мы выходим на улицу. Солнечный свет ослепляет после полумрака зала, и я на минуту замираю, привыкая к яркости. Вика видит в толпе Маргариту и бросается к ней. Они долго обнимаются. Толпа редеет, журналисты, понимая, что на сегодня это все, неспешно расходятся. Гул сменяется тишиной, которая вдруг словно взрывается одним словом:

– Мама!

Нет, немного поторопился. Взрыву предшевствует тишина. А потом к Маргарите бросается женщина и через мгновение к ней присоединяются трое детей, полталкиваемые мужчиной.

– Это наша бабушка! – объясняет старшая младшим.

Магарита оседает прямо на асфальт, но ее берут за ручки и аккуратно усаживают на скамью. Она плачет громко, временами переходя на вой, но никому и в голову не пришло бы сказать, что это некрасиво и тем более сделать замечание.

Сильнее прижимаю Викусю к себе: все это время она была со мной, а Маргарита – одна. Она и не мечтала, что дети когда-нибудь ее простят, придут, обнимут. Что ж, все у них впереди. К счастью, Панфилов, вынесший ей смертельный приговор не успел привести его в исполнение.

Замечаю, что и Вика украдкой вытирает слезы. Маргарита, только что облегченно обнимающая Вику, уже забыла про нас. Она вся там, с ними, со своей семьей. Они уходят, даже забыв попрощаться. Кто сможет обвинить в этом несчастную семью?

– Молоко! – шепчу Вике.

– Что? – Вика не понимает о чем я говорю, а может уже и забыла про сегодняшнее утро.

– Вон Маргарита – твое убежавшее молоко уходит, ты утром спрашивала про знаки.

– А-а-а – улыбается Вика.

И я тоже улыбаюсь.