Глава 53.

Вика

– Наконец, все разрешилось. Учитель, – я по привычке называю его Учителем, но каждый раз исправляюсь, не хочу, чтобы в моей памяти он – бандит с криминальным прошлым, мастерски коверкавший судьбы, оставался Учителем, – то есть Максим Панфилов еще много лет проведет на зоне.

После заседания суда прошло дней десять, но столь болезненное прошлое нельзя так быстро убрать из своей памяти. «Ты лучше при мне выговаривайся, даже если это одно и то же много раз, чем будешь прятать воспоминания и чувства в глубины подсознания в стремлении быстрее избавиться от них», – сказал мне как-то Илья.

– Проведет так долго, что скорее всего его жизнь там и закончится. – Илья легко, еле заметно гладит мои волосы. – Тебе не обязательно звать его даже по имени. Называй так, как он того заслуживает – мразью, тварью, еще кем-то.

Нет, не хочу чтобы мои слова относительно этого не-человека были эмоционально окрашенными. Так они больше врезаются в память, пусть это будет его имя, фамилия. Мы же легко забываем имена тех, к кому мы абсолютно равнодушны. Когда-нибудь и я произнесу «Максим Панфилов», и это слово не вызовет никакой реакции, кроме как разве что желания зевнуть.

– Даже по приятному-непривычно, что все позади. Ты же не держишь зла на Кирилла?

– На Кирилла? Да ты что, нет, конечно. Да, он тогда меня здорово напугал, но не со зла же. Я сама ковырнула его больную рану.

– Да и он мог бы бедной замученной девчонке объяснить, кто он и куда тебя везет, а не играть в свою молчанку, – ворчит Илья, но вряд ли всерьез сердится на Кира. Если бы не он….

– У меня теперь стало на порядок больше проверенных друзей, каждый со своим характером, но каждый такой верный, помогающий, и с ними ничего не страшно: Левушка, Кирилл, Сергей Багрянцев… Раньше, кроме Лилии никого и не было вроде.

– А у меня стало больше врагов, – страшную фразу Гордеев произносит как-то играюче, даже с улыбкой.

– Уч… Максим Панфилов? – уточняю я.

– Нет, конечно, я эту мразь даже за человека не считаю. Елена Анатольевна до сих пор меня недолюбливает. Считает, что я отбил тебя у ее любимого сыночка.

Мы оба смеемся.

– Тогда Левушке надо быстрее найти хорошую девушку, – мой совет из разряда «капитан очевидность».

– Обязательно найдет, когда перестанет по клубам шастать и для разнообразия выходные будет проводить в театре, в музеях или на работе внимательнее начнет присматриваться. Кстати, мне в сентябре отпуск обещали, надо напомнить полковнику Ветрову.

Мы мечтаем о море, о теплом песке, об отеле с белоснежными халатами… Я рассказываю о Маргарите – сегодня мы, наконец, встретились.

А потом как-то резко темнеет, вечер начинает переходить в ночь. Теплый сентябрь позволял не закрывать окна, и запах преющей листвы и легкой древесной горчинки свободно залетал в комнату, создавая особую атмосферу.

– Ты же в курсе, что готовлю я ужасно и могу испортить даже макароны по-флотски? – обращается ко мне Гордеев. – Поэтому на ужин у нас еда из доставки. Салат с тунцом, картофельные дольки, фрикадельки, а еще в шкафу должна быть коробка птичьего молока.

Мое тело на слова Гордеева реагирует быстрее меня. Вот уж поистине предающее тело: желудок урчит громко и долго.

Смущаюсь, но потом мы с Гордеевым одновременно начинаем смеяться.

– Быстрее, быстрее, – подгоняет капитан полиции и вскоре стол оказывается заваленным едой, я сразу же отправляю в рот картошку, а потом фрикадельку, и салат накладываю щедро.

– Я все тут съем, ничего тебе не оставлю – пытаюсь шутливо напугать Гордеева, но его глаза… они такие добрые, многообещающие, родные…

– На здоровье, можешь даже добавку попросить, – говорит он.

До своего любимого птичьего молока я так и не добираюсь. Просто потому, что все было так много и так вкусно, что больше в меня уже ничто не помещается.

После ужина мы перемещаемся на диван. Я укуталась в мягкий плед, Илья сел рядом, приобняв меня за плечи. Полумрак комнаты разбавлялся светом ночника, что рисовал на стенах причудливые узоры. Аромат древесины будто стал мягче, нежней. Я хочу сказать Илье, что иногда кажется: все это сон, я проснусь в «Воронке» или полуразрушенном помещении, и это не Илья дал, а Степка кинул мне плед, потому что я заболела. Когда такие мысли посещают, волна дрожи окатывается по всему телу.

– Вик, ты в безопасности, ты – со мной, – шепчет Илья, отчего на глаза наворачиваются слезы.

– Иногда мне кажется, что я не заслуживаю тебя. Куда мне столько заботы, столько счастья?! – Это не кокетство, это мое прошлое пытается вновь заигрывать со мной.

– Ты заслуживаешь всего, – твердо поправляет Илья. – И больше, чем кто-либо другой. Я собираюсь всерьез заняться тем, чтобы объяснить это тебе.

Льну к Илье еще ближе. Разговор о том, чтобы я переехала с его квартиры даже не стоит.

– Я люблю тебя, Вика.

Слова выходят столь неожиданно и столь естественно, как будто сам Всевышний предписал в книге судеб им быть произнесенными именно в этот момент.

Целую большую ладонь Ильи. Еще уютнее располагаюсь в его объятиях. Слова остались где-то далеко. Я как-то и не представляла, что молчанием можно так наслаждаться. Даже приглушенные звуки города остались по ту сторону мироздания, оставив для нас в пределах этой комнаты тишину и спокойствие.

Илья слегка отстраняется, чтобы посмотреть мне в глаза. Полумрак делает этот взгляд особенно глубоким, его шрам не пугает, а будто говорит: я за тебя, за ценой не постою.

Чувствую, как Илья медленно проводит пальцами по моей щеке. Это так невероятно, по телу пробегает легкая дрожь.

– Я тоже тебя люб… – не успеваю закончить. Илья наклоняется и его губы касаются моих – легко, невесомо, от того безопасно: я в любой момент могу отстраниться, уйти, и никто меня не заставит терпеть.

Но я не хочу уходить. Закрываю глаза, чтобы вся ненужная шелуха осыпалась, не лезла ко мне в голову. Ощущение тепла и нежности затапливает, заставляя желать большего. Невольно подаюсь навстречу, принимаю поцелуй, отвечаю на него. Однако когда губы Ильи приближаются к моей шее пробегает неприятная дрожь – всего на мгновение, но пробегает. За секунду успеваю подумать, что Илья сейчас разочаруется, целуя не белую женскую кожу, а ту, на которой есть некрасивое пятно. Однако губы Ильи порхают крыльями бабочки по моей коже, и тревога уходит. Он сто, нет, много больше ста раз видел эту родинку. Он не находит ее уродливой. Он находит ее … моей.

Другая рука Ильи поглаживает кожу живота и настойчиво двигается вверх. Я хочу, чтобы она двигалась, я хочу, чтобы она вот так ласкала мои груди и сладко стону, когда он пальцами перебирает сосок одной груди, отчего горячая волна затапливает низ живота. Движения становятся настойчивыми, ладонь уже ложится на резинку трусиков, однако волна возбуждения сменяется настойчивой тревогой, которая скоро перерастает в панику.

Сердце будто бьется на последней скорости, готовясь вырваться из грудной клетки, хочется вдохнуть воздух, но никак не получается, паника подткатывает к горлу, чтобы вырваться криком, но даже крикнуть не получается.

Дело вовсе не в родинке.

Все хуже.

Все гораздо хуже.

Изо всех сил сжимаю бедра, чтобы никто, больше никто не смог там до меня дотронуться. Кто-то внутри меня шепчет, что так нельзя, пусть уже он, кто бы там ни был, сделает то, что хочет и уйдет, оставит в покое, в покое, в покое, что если сопротивляться, будет много грубее, больнее, пожалуются Учителю и тогда…

Яркий свет люстры бьет в глаза и заставляет кошмар исчезнуть.

Я снова могу дышать.

Я снова чувствую витающий в воздухе горьковатый аромат древесины.