Глава 4

' Правда ' №173, 24 июня 1941 года

«Красная Армия и весь наш народ ведут победоносную отечественную войну за родину, за честь, за свободу! Да здравствуют героический советский народ и его Красная Армия, защищающие родную землю! С именем Сталина мы побеждали, с именем Сталина мы победим!»

Окрестности Барановичей.

Время текло медленно, и на дороге никого не было видно, что явно нетипично для этой местности, но, возможно, беженцы идут по главной трассе, а мы стоим на просёлочной дороге, только вот я уверен, что часть войск должна идти по второстепенным. В небе с левой стороны раздался нарастающий шум, и вдалеке появилась большая группа самолётов, летевших строем. Достаточно низко и, судя по всему, это явно немецкие, а не наши. Когда они скрылись, впереди раздался шум, и на расстоянии километра на дорогу выехали мотоциклисты, только в этот раз их было больше: два с колясками, а четыре обычных, на всех сидели солдаты, и они быстро приближались. Скорость движения — не меньше тридцати километров в час, что для просёлочной дороги достаточно быстро.

— Дмитрий, что, стреляем? — раздался вопрос Валуевой.

— Я сказал, без команды не стрелять, это разведка, за ними должна ехать колонна. Ждём, молча.

Мотоциклы проехали мимо нас, всего немцев насчитал 14 солдат, и это много, даже без пулемётов они нас смогут всех перебить, пуля, как известно, «дура», летит куда хочет, а плотность огня от двух пулемётов и десятка ружей будет очень серьёзная. Они уже скрылись, и минут через десять появились ещё одна машина и два мотоцикла с колясками, только машина не простая, а явно бронированная. Небольшая, сверху крупнокалиберный пулемёт, ещё какие-то решётки открытые, и сверху торчит немец, осматривающий дорогу. Все выглядят достаточно небрежно, и это уже похоже на головное охранение, значит, скоро должна показаться основная колонна. Если там будут танки, то вступать в бой уже не будет никакого смысла. Один удачный выстрел из пушки, и нас не станет, а на дистанции в один километр промахнуться сложно.

Вот только проехавший бронеавтомобиль меня сильно напряг, мы ему ничего не сделаем им и дорогу, по которой я планировал отступать, они уже заняли, вот только вариантов других нет. Если я хочу остановить эту колонну, встречать нужно здесь, уверен, на основных направлениях их есть кому встретить. Время стало тянуться ещё медленнее, внутри всё сжалось как пружина, хотелось просто сбежать отсюда, и уверен, такие мысли были не у меня одного, но девчонки держались достойно, хоть и ворочались на своих лёжках.

Ещё минут пятнадцать прошло, как вдалеке вначале послышался шум, а потом из леска выехал первый автомобиль, он ехал медленно, переваливаясь на кочках, а в кузове сидели солдаты. Когда за ним показался ещё одни, сомнений не осталось, что это идёт основная колонна, и было их много. Они проехали половину расстояния до нас, а на дороге я уже насчитал три десятка машин, а дальше уже показались машины с пушками. Колонна приблизилась уже на триста метров, а всё не заканчивалась. Среди них были не только грузовые, но и среднего размера. Между джипом и грузовиком, какая-то разновидность, мне не встречавшаяся, в них тоже сидели солдаты с оружием в руках.

Но главное, что удивило, это беспечность немцев, они явно не ожидали нападения или были уверены, что дорога безопасна, вот за эту уверенность они и поплатятся. Подпустить решил на сотню метров, первую очередь выпущу по сидящим в кузове солдатам, а остальные по двигателям машин. Пешая колонна двигается со скоростью 3–4 километра в час, а моторизованная — 20–30 километров в час. Разница огромная, и задержка такого крупного соединения точно будет значимой.

Сердце колотилось как барабан, отдавая в ушах, руки так сильно сжали рукоять пулемёта, что пришлось несколько раз разжимать, а взгляд смотрел сквозь прицел точно на головную машину и сидящих в кузове солдат. Взяв за отметку кочку, я дождался, когда головной автомобиль с ней поравняется, и коротко нажал на спусковой крючок.

Короткая очередь прошлась точно по кабине, сразу раздались выстрелы справа и слева от меня, а я выпустил ещё три коротких, переключившись на следующий автомобиль. Так как встали мы на повороте со смещением, то мне была видна вся колонна, что давало преимущество. Отстреляв первый короб, сменил его, не тратя ни одной лишней секунды, после чего стал стрелять короткими по 3–4 патрона по моторным отсекам, стараясь не пропустить ни одной машины.

Немцы, надо отдать им должное, сориентировались быстро, раздались свистки и команды, после чего они стали выпрыгивать из машин, рассредотачиваясь по полю, открыв ответную стрельбу, но явно неприцельную. Выпустив ещё около сотни патронов и заменив последний короб, стал стрелять по ближайшим солдатам, которые уже поднялись в цепь и собрались бежать в нашу сторону. Скосив пятерых, добился того, что вся цепочка залегла, а я решил переключиться на винтовку, благо она лежала рядом и была готова к стрельбе. Последний короб решил оставить на отход, чтобы прижать противника, если они подберутся очень близко.

Вот с винтовкой в руках стоило прижать её к щеке и прицелиться, произошло что-то странное, взгляд сфокусировался на узком участке, и все объекты в небольшом пятне, как бы приблизились. Такое ощущение, что смотрю в снайперский прицел, настолько картинка ближе и чётче, но зато вокруг ничего не вижу.

Я читал про такой эффект, он бывает у снайперов от большого количества адреналина, и помимо явного плюса, у него есть и минус, боковое зрение полностью отсутствует, и противников сбоку я не вижу. Однако сейчас, когда враг строго впереди, это играет мне на руку.

Стоило одному немцу подняться и что-то крикнуть, как я нажимаю на спуск и даже вижу, что попал точно в грудь, тут же смещаю прицел на миллиметр и стреляю в следующего, кто стал подниматься. Ещё три выстрела, все точно в цель, и перезарядка. Стоило отвлечься, и эффект туннельного зрения сразу пропал, зато смог окинуть взглядом поле боя и быстро осмотреться. Валуева стреляет небыстро, а вот Смирнова явно частит.

— Смирнова, не торопись, целься лучше, береги патроны, — крикнул я, а в ответ мне прилетело только одно слово:

— Есть.

Я методично расстреливаю немцев, как в тире, не давая им высунуться, и основная группа сбилась в кучи, прикрываясь машинами, у которых парили движки от пробитых радиаторов и блоков. Не знаю, это бывший владелец тела — такой снайпер или я, а может, и мы вместе, но моя результативность просто зашкаливает. На четвёртой обойме у меня семнадцать попаданий, но здесь немцы установили сразу два пулемёта впереди разбитой колонны, сразу прижав нас к земле.

— Сменить позиции, — крикнул я и взялся за пулемёт, ожидая, когда цепь поднимется.

Хлопки справа и слева прекратились, раздались свистки и несколько сотен немецких солдат, вскочив, бросились к нам. Они успели расползтись по полю достаточно широко, на полсотни метров в каждую сторону, часть стреляла в нас, создавая очень плотный огонь.

— Всё, отходим ползком к мотоциклу, как услышали? — крикнул я, дав две длинные очереди, перечеркнувшие строй наступающих.

— Есть отступить.

— Отступаю, — раздались голоса девчонок, и это меня обрадовало, значит, живы.

Добиваю магазин, пригибаюсь к своей лёжке, прячась за небольшим бугром, запихиваю пустые улитки в вещмешок и пытаюсь уползти с пулемётом. Оказалось, сделать это очень непросто. Ствол раскалённый, винтовка за спиной мешается, вещмешок с пустыми коробами мешается не меньше винтовки. Приходится тащить по очереди, подтягивая и перемещаясь, на что уходит драгоценное время, а поверху летят сбитые щепки от попаданий по деревьям.

В итоге решаюсь на рывок, подхватив пулемёт, на карачках двигаюсь за группу деревьев, а дальше канава, по ней к мотоциклу метров тридцать. Вроде как не должно задеть, сюда уже не долетает, но поверху деревьев ещё бьют пули. Страшно до жути, но бросать пулемёт, как и пустые улитки коробов нельзя.

Пока полз и бежал, весь взмок и понял, что открывать огонь нужно было раньше или покидать позиции, пока враг не поставил пулемёты. Сейчас мы все очень рисковали, но сделать уже ничего нельзя.

Девчонки уже стояли у мотоцикла, выкатив его из кювета, напуганные, но довольные, особенно когда увидели меня.

— Цел? — спросила Смирнова.

— Да, — смог выдавить я из себя, так как лёгкие горели.

С трудом поставил пулемёт на вертлюг, даже обжёгся, быстро глянул мотоцикл, и с первого рывка он у меня завёлся. Газанув несколько раз, запрыгнул на сиденье и, дождавшись, когда Валуева усядется сзади, медленно отпустил сцепление, давая газу. Дёрнувшись, он покатил вперёд, уверенно двигаясь, а я, поддав газу, выскочил на дорогу, выжав его на полную. Оглянуться себе не позволял, боясь не удержать дорогу, поэтому надеялся, что немцы не успели добежать до поворота и увидеть нас.

Уже отъехав на километр с небольшим, услышал за спиной хлопок и опять поднявшуюся стрельбу, которая начала стихать. Похоже, моя идея с гранатой сработала, и немцы подумали, что там засада, но теперь я переключил внимание вперёд, на дорогу, ведь мы можем нарваться на броневик или на мотоциклетную группу немцев.

Проехав два небольших перекрёстка, я остановился у третьего и осмотрел следы на дороге. Нужно было решать, куда ехать, прямо вела дорога на городок Слоним, и, вероятно, немцы двигались туда. Судя по следам, ни они, ни мотоциклы направо не сворачивали, значит, есть шанс с ними разминуться. Сейчас я точно не готов на встречный бой, пулемёт не заряжен, а винтовками много не навоюешь.

— Внимание, проверить оружие, сейчас поедем в городок Бытень, там могут быть немцы, поэтому готовность к стрельбе должна быть у всех, — громко произнёс я и, сняв винтовку, проверил её.

К моему удивлению, она оказалась разряжена, и этот факт мне не понравился, я в спешке, забыл её зарядить и отходил, по сути, безоружным, доберись до меня немцы, живым бы точно не ушёл. Быстро вставил обойму, проверил предохранитель и, закинув аккуратно за спину, посмотрел на спутниц. Они молча мне кивнули, подтверждая, что у них оружие заряжено, чему я оказался рад.

Дав газу, повернул направо и, не торопясь, двинулся вперёд, а через 200 метров попалась ещё одна развилка. Пришлось доставать карту, благо она была сложена на нашем районе, и долго искать не пришлось.

— Налево, прямо и прямо, — тихо проговорил я для себя, после чего медленно двинулся вперёд.

Ехал осторожно, сильно не гнал, километров 20 в час, не более, поэтому дорога до городка заняла почти полчаса, всё это время мы были в напряжении, не позволяя себе расслабиться. На въезде всё было спокойно, никаких следов немцев мы не застали, поэтому медленно двинулись вдоль улицы. Людей было немало, вели себя они хоть и настороженно, но смотрели не враждебно, значит, немцев точно нет.

Доехав до первого перекрёстка, остановился, не зная, куда ехать, в немецкой карте улиц не было, да и городок выглядел несколькими значками зданий.

— Кого ищете, рабяты? — спросил пожилой мужичок, вышедший у одного из заборов сделанного из горбыля.

— Где у вас администрация, немцев не было ещё? — спросил я.

— Так, вроде уехала вся администрация, а немцев ещё не было.

Вид дедка вызвал во мне что-то непонятное, и, повинуясь внутреннему импульсу, я спросил,

— А евреи есть в городе?

Тот ответил не сразу, вначале ещё раз внимательно осмотрел, глянул на оружие, на мотоцикл, только сейчас увидел немецкий крест на коляске и вздрогнул, побледнев.

— А зачем вам евреи? — с дрожью в голосе спросил он.

— Нам они не за чем, да и не боись, это трофейный, комсомольцы мы, из ополчения. А вот насчёт евреев я спросил не просто так. Директива у них, всех евреев расстреливать, от стариков и заканчивая детьми. В начале повязки заставят носить, как в Польше, затем в концентрационный лагерь сгонять будут, а уже потом и расстреливать. Не только здесь, но и со всех окрестных деревень, так что кто не успеет уехать, всех в землю закопают, от стара до млада. Только боюсь, уехать уже не успеют, мы колонну в десяти километрах отсюда пощипали, но много их. Хорошо, если не сюда идут, то сутки, может, и есть, да и то, думаю, перекрыли уже дорогу, только если лесами уходить. Так, с детьми и стариками далеко не уйдёшь, — ответил я.

— Ох ты ж напасци якая, — раздался выкрик за спиной мужика.

— Здесь почитай две трети евреев. Что, прям всех расстреляют? — неверующе спросил мужик, а женщина стояла, прижав платок к лицу, зажимая рот.

— Их считают за неполноценную расу, и они подлежат тотальному уничтожению. Понятно, что сразу, может, и не убьют, но и долго затягивать не будут, так что вы это передайте по домам, может, кто и спасётся ещё, а нам к администрации надо, может, кто захочет в ополчение вступить. Коммунисты или сочувствующие, ну и евреи, у них выбора-то особо и нет.

— Свернёшь здесь налево, потом ещё раз левее на перекрёстке, и через полкилометра справа будет сельсовет, вам туда надо, а я сейчас по домам пойду, народ соберу, вы там не уезжайте сразу, задержитесь, пусть люди послушают. Если правду говорите, то уезжать нужно или в лес уходить, да только куда с малыми детьми-то, — рассказал мужичок, а я, уже более спокойный, поехал по указанной дороге.

Здание сельсовета было не очень большое, одноэтажное, деревянное, неподалёку развалины большого храма, а рядом новострой, церквушка. На здании висел красный флаг, что убедило меня в том, что немцы досюда ещё не доехали. Заглушив двигатель, я слез с мотоцикла, проверил оружие и на всякий случай нашёл кобуру с пистолетом Люггера или парабеллум, как его некоторые называют. Пришлось повесить её рядом с сумками для магазинов, вынул, проверил обойму, на этом и закончил, решив разобраться с устройством позже, но винтовку оставлять не стал.

— Отряд, слушай мою команду, — строго произнёс я, внимательно осмотрев девушек, которые вытянулись передо мной с винтовками на плечах.

— Я иду выяснять обстановку, ваша задача — охранять мотоцикл, и никого к нему не подпускать, будь то гражданские или военные. В случае угрозы разрешаю стрелять, предупредительным в воздух, это наш трофей, и он нужен для оперативной работы. Да и найдите, чем соскоблить эти кресты, мы всё-таки советские люди. Приказ понятен?

— Понятен, — хором ответили девушки.

Я развернулся и направился к открытой двери сельсовета, войдя внутрь. Там цариил полумрак и прохлада, по сравнению со знойным летним днём снаружи. Только сейчас я понял, что хочу пить и желательно чего-то перекусить, а значит, и мои подчинённые тоже хотят этого.

— Есть кто живой? — громко спросил я, и вначале ответом была тишина, но потом в конце коридора скрипнула дверь, из которой вышла пожилая женщина.

— Вам кого, молодой человек, — прищурившись, спросила она.

— Председателя или иного представителя власти.

— Так уехали председатель и бухгалтер с утра в областной центр, на машине.

— Куда именно? — спросил я, уже чувствую, что ответ мне не понравится.

— Так, в Брест и поехали, говорят, немцы войну начали, вот они и поехали для нужд армии зерно и продукты повезли.

— Телефон работает? — спросил я, поняв, что председателя ждать бессмысленно.

— Третий день молчит.

— Комсомольцы в голоде есть?

— Да, но они с председателем все и уехали на двух полуторках: в одной — продукты, а в другой — люди, все двенадцать человек. А что случилось то, что за срочность? — спросила женщина, когда я уже подошёл вплотную к ней.

Тут она увидела у меня на плече винтовку и ахнула, прикрыв рот.

— Немцы в десяти километрах отсюда, прорвались, скоро будут здесь, нужно эвакуировать женщин и детей, особенно евреев.

— А почему евреев? — не отпуская рук ото рта, спросила она.

— Немцы решили, что во всех их бедах виноваты именно они и выпустили приказ, от тотальной зачистки населения от евреев, путём геноцида, то есть убийство всех, от стариков до младенцев. Мне сказали, что евреев в вашем городе больше половины, вот их и нужно эвакуировать в первую очередь.

— Но это же невозможно, это не может быть правдой.

— Вы хотите проверить на детях, убьют их или нет? Поэтому нужно собрать людей, я скажу о планах немцев, а дальше они пусть решают сами. Если соберутся быстро, может, и успеют ещё уйти, вроде немцы кольцо не замкнули.

— Да, конечно, я сейчас же найду, кого послать по домам, за час всех соберут, — сказала она и, закрыв кабинет, направилась на выход из сельсовета.