Глава 9

Сообщение Советского Информбюро за 25 июня 1941 года.

'Младший сержант Трофимов, командир орудия, в обстановке, когда орудие находилось в окружении противника, а боевой расчёт орудия был выведен из строя, увёл в укрытие трёх раненых бойцов своего орудия, а затем сам хладнокровно расстреливал противника прямой наводкой. Когда сопротивление стало бесполезным (танки противника были почти на огневой позиции), Трофимов взорвал орудие, а сам умело вышел из окружения врагов.

* * *

Командир Н-ского батальона капитан Кошель во время боя умело организовал систему пулемётного огня. Он спокойно допустил противника на близкое расстояние и взял его под перекрёстный пулемётный огонь. Две вражеские роты были уничтожены.

* * *

Имеется много фактов, что крестьяне оказывают частям Красной Армии активную помощь в вылавливании вражеских парашютистов-диверсантов. Так, в районе Херца крестьяне поймали и доставили в воинскую часть трёх парашютистов-диверсантов, выброшенных с самолёта'.

Окрестности Барановичи. Деревня Мироним.

— Ты что творишь, комиссар, он же выстрелить может, — как будто сразу протрезвев, произнёс поляк.

— Нам доподлинно известно, что ты работаешь на немецкую разведку, у тебя в подполе спрятано немецкое оружие, снаряжение и радиостанция, через которую ты передаёшь сведения немцам. Что у тебя прячутся немецкие диверсанты. Приказано диверсантов уничтожить, изъять оружие, а в случае сопротивления расстрелять, как предателя, — надавив на пистолет и заставляя попятиться, громко произнёс я.

— Какая рация, какое оружие, какие, пся крев, диверсанты? — испуганно пятясь от меня, проговорил поляк, явно не ожидавший такого напора с моей стороны.

— Все знают, что у тебя ружья ещё с полькой войны остались, значит, и остальное люди правду говорят. Говори, гнида, где диверсанты? — рявкнул я, подняв пистолет вверх и нажав на спусковой крючок.

Выстрел прозвучал не очень громко, но для пьяного поляка этого хватило, чтобы упасть на колени и запричитать по-польски.

— Не губи, панове, — выбежав из дома, на колени рядом с поляком упала пожилая женщина. В расшитой орнаментами одежде.

— Где немецкие диверсанты, где склады оружия? Дом спалить, чтобы вы во всём признались? — сделав страшные глаза, выкрикнул я.

— Нет никаких немцев и не было никогда, — опять крестясь, ответила женщина.

— А вот на вас очередной донос пришёл, что есть у вас ружьё большое и что немцем докладываете, на них работаете. Ещё что ждёте их прихода и слова сии подтверждают местные. А один вообще про диверсантов говорил, которых вы укрываете, про склад оружия. Ну а про ружьё так десяток показаний есть. Говори, паскуда, где склад оружия, где рация, кто ещё с тобой, предатель.

— Вот Мазепа, вот паскуда и здесь нагадить успел, — просипел себе под нос поляк, стоя на коленях.

— Господин панове, так-то от зависти. Нет никакого склада, мы мирны граждане, — опять запричитала женщина.

— Ну, винтовка-то точно есть, начнём с этого, отпираться бесполезно, даже ребятня местная видела её у вас, — сказал я, смотря прямо в глаза женщины, но краем глаза присматривая за поляком.

— Так то сосед по пьяни, Мазепой кличут, он от зависти наговаривает, а из оружия только винтовка старая да охотничье ружьё, вот, как перед богом, клянусь, — перекрестившись, произнесла она.

— Показывай! Архип, этого на прицел, шевельнётся, стреляй сразу, — приказал я опешившему парню, но надо отдать должное, тот выполнил приказ и даже передёрнул затвор, дослав патрон в ствол, приведя ружьё в боевую готовность.

Мы прошли к сараю, и женщина полезла на сеновал, с трудом вытащив длиннющее, тонкое ружьё, отчего я немного погрустнел, калибр был явно меньше, чем я рассчитывал, хотя чего можно ожидать от поляков, да и делалось оно под задачи Первой Мировой войны.

— Ну вот, с первым доносом разобрались, где рация и диверсанты? — рявкнул я на женщину.

Та опять бухнулась на колени и закричала.

— Панове, панове, не было никаких диверсантов, ну, сказал муж по пьяни лишнего, с кем не бывает, но никакого больше оружия нет, вот вам истинный крест.

— Хорошо, допустим, а патроны к этому чуду есть?

— Есть, как не быть, много, целый ящик, я сейчас, они не здесь, а там, в доме, за печкой.

— Стоять, а если там диверсанты, — отыгрывая роль, спросил я, прислонив огромную дуру к стене, и добавил, — Архип, смотри внимательно, я в доме проверю.

Войдя в дом, глянул на «красный угол», такой был, только вместо иконы, там висела картина скрижалей с 10 заповедями, что сразу выдавало иудеев в жильцах дома.

Женщина юркнула за печку и с трудом вытащила деревянный ящик, поставив на стол. Подойдя, увидел упаковки, раскрыв одну, вытащил настоящего монстра — патрон небольшого калибра с огромной гильзой. Патроны ещё и с особой маркировкой на коробках, вероятно, бронебойные, в целом довольно неплохо.

— Подпол открывай, показывай, что там, если никого нет и нет склада оружия, будем считать наговором, — произнёс я, не сводя пистолета с неё, который так и держал в руке.

В подполе, ожидаемо, никого не оказалось, да и будь здесь диверсанты, давно бы уже ушли захватывать мосты, наводить хаос на коммуникациях. Поэтому бегло осмотрев, выбрался, оттряхиваясь, и сказал.

— Ну, что же, будем считать анонимный донос проверен, оружие оформим как добровольно сданное на нужды народного ополчения, — произнёс я, забирая коробку и уже собираясь выходить, остановился, ещё раз бросив взгляд на стену, где висела картина. Такие обычно вешали иудеи, а значит, кто-то в этом доме может к ним относиться.

— Иудейка? — тихо спросил я.

— С чего вы решили? — также тихо спросила женщина, опустив глаза.

Я кивнул в сторону картины, и та сразу всё поняла.

— Мать иудейкой была, а я — так, — ответила она, неопределённо повертев кистью.

— Скоро сюда придут немцы, они всех евреев сгоняют в концентрационные лагеря, а потом тихо там убивают, приказ у них зачистить подконтрольные территории от нечистых рас, к которым евреев и относят. Поэтому совет дам, бегите отсюда, до вечера ещё успеете, потом поздно будет, — сказал и сразу вышел на улицу. Как поступит женщина, я не знаю, но свой долг сообщить ей я выполнил.

— Неужто всех? — с крыльца спросила она.

— А вы останьтесь, проверьте. Только потом сбежать уже никто не даст, да и других предупредите. Это война не на месяц, в лесу не отсидитесь, — ответил ей, убирая пистолет и забирая ружьё с меня ростом.

— Поехали к дому, нужно забрать ещё один пулемёт и патронов, будем дожимать ту колонну, — сказал я, подходя к моим ополченцам.

Уложить ружьё, да так, чтобы не мешалось, оказалось тем ещё квестом, но решение нашлось неожиданно. Я-то не деревенский, а местные часто используют мотоциклы во время сенокосов, поэтому, как перевозить грабли и косы, они вполне знали. Поэтому без меня быстро управились, и мы поехали в Бытень.

Пока ехали, я размышлял о легализации нашего ополчения, стоит нам встретить организованный отряд военных, как могут возникнуть серьёзные проблемы, а значит, нужна такая легенда, которую никто не сможет опровергнуть. Но этим можно будет заняться уже после того, как мы организуем очередное нападение на разбитую колонну немцев. В село въехали с севера, затормозили у поста местных, показали себя, и нас пустили дальше. Пост состоял из трёх человек: два мужика с ружьями и пацан, для курьерских услуг. Решил заехать проведать нашего лётчика, заодно перевязать руку, а то её начало дёргать очень сильно, а ещё повязка промокла от свежей крови.

Больница была небольшая, и вокруг довольно чисто, а стоило у неё остановиться, как к нам вышло две женщины в белых халатах.

— Что у вас? — сразу спросила та, что постарше.

— Проведать лётчика, мы его вчера привезли, да заодно гляньте, руку дёргает, да и кровить начала, — ответил, вылезая из коляски.

— С лётчиком уже всё нормально, вчера прооперировала, кости собрала, ногу зафиксировали, если за три дня температура пойдёт на спад, то есть шансы сохранить ногу, нет, то придётся отправлять в областной центр, а вы пройдёмте в процедурную, я вас осмотрю, — ответила женщина.

В самой больнице были образцовая чистота и тишина, как будто никакой войны и нет. Меня усадили на кушетку, вторая, видимо, медсестра, стала срезать бинт, а первая, что постарше, внимательно смотрела на меня.

— Слышала я, в городе появился молодой комсомолец, который агитирует всех покинуть город и уезжать вглубь страны. Мне кажется, вы создаёте преждевременную панику, а за это последует наказание по всей строгости закона.

— Вас как зовут? — спросил я.

— Простите, не представилась. Фельдшер этой больницы Агриппина Илларионовна Шип, а это моя помощница — медсестра Марина.

— Коммунист и командир добровольческого отряда ополчения, Станкевич Дмитрий Александрович. В десяти километрах отсюда стоит разбитая колонна, численностью в батальон. Сейчас намного меньше, но сути это не меняет. Даже сотня солдат займёт этот городок за полчаса, ровно столько, сколько дойти от одного конца городка до другого. В округе советских войск не наблюдается, Брест в окружении, и оттуда уже никого не выпустят, вопрос, займут они город или нет, совсем не стоит, вопрос стоит, только когда они это сделают и какие потери при этом понесут.

Ай-й, — вскрикнул я, когда медсестра сдёрнула бинт, уже присохший к ране.

— Да, рана глубокая, сама будет долго заживать, вы же на неделю в больнице остаться не собираетесь?

— Нет, конечно, тогда шейте и побыстрее, нам ещё к той колонне возвращаться, — ответил я и побледнел, увидев гнутую иголку с ниткой в металлическом контейнере для зашивания ран.

— Командир, может, мы подготовим пока, что надо?

— Нормальные топоры, лопаты, копать стрелковые ячейки для пулемётных позиций, пила. Будем баррикаду на дороге делать, чтобы фашисты не могли проскочить вслед за нами, ну и пулемёт берите. Да и Акулину с Игорем забираем, используем всех, кто есть, — распорядился я и прикусил язык от боли, когда игла вошла в мясо, рядом с раной.

— Терпи, казак, атаманом будешь, — улыбнувшись, как ни в чём не бывало, ответила фельдшер, продолжая протыкать иголкой кожу и стягивать рану.

— Ох, я думал, обезболят, — прошипел я.

— Марина обезболь молодому человеку.

Девушка улыбнулась, наклонилась к ране и неожиданно для меня подула, а я так и застыл с открытым ртом.

— Ну, как, полегчало? — также улыбаясь, спросила девушка, и я понял, что она достаточно молода и симпатична, можно сказать, даже красива, только вот мешковатый халат портил её фигуру, и из-за этого я не сразу её разглядел.

— Ну, как помогает, — продолжая шить и улыбаться, спросила фельдшер.

— Определённо помогает, вот только не нужно останавливаться, обезболивание быстро заканчивается, — шипя, произнёс я, а фельдшер уже завязывала последний узел.

— Марина, повязку наложишь крепкую, но, чтобы рукой мог двигать, сама слышала, молодому человеку ещё воевать.

Я, посмотрев на врача, решил поднять тему, которая меня волновала больше всего.

— Агриппина Илларионовна, а много в больнице больных и раненых? — спросил я.

— Двоих вчера принесли раненых, один в ногу, кость перебита, гипс наложили, второй — тяжёлая контузия, надо бы в центр его везти, да транспорта нет, телефон не работает, что делать, даже не знаю. Ходила в сельсовет, но председатель, как вчера уехал, так до сих пор не вернулся, а без него подводу никто не даст. Ещё двое лежачих: один с аппендицитом, третий день как, один ногу топором поранил, по пьяни дрова пошёл рубить, температура, нужно наблюдение, возможна гангрена, вчера вскрывала рану, чистила. Двоих вчера с поезда с переломами ног, они не ходячие, хоть и травмы не тяжёлые, без смещений, гипс наложили. Ну и лётчик ваш, он, кстати, спрашивал, кто его привёз, просил зайти к нему.

— Значит, семь человек, минимум четыре подводы, ехать далеко, немец быстро двигается, да и дороги, вероятнее всего, беженцами заполнены, их ещё и немцы с самолётов расстреливают. Готовьте больницу к эвакуации, с подводами и провизией я решу, под свою ответственность, всё одно, иначе немцам достанутся.

— Я не имею права без приказа, — попыталась возразить фельдшер.

— А никакого приказа не будет, немецкие диверсанты действуют уже глубоко в нашем тылу, перерезают связь, нарушают логистику. В армии сейчас такой бардак, что о вас уже и не вспомнят, немец рвётся к Минску с разных направлений. Под Брестом две дивизии в окружении, и их, вероятно, уже списали. Контрудары при манёвренной войне танковыми группами неэффективны, почти полное превосходство противника в воздухе. Забудьте про приказ, факт того, что немецкий батальон в трёх часах от города, является веским основанием, как минимум для эвакуации раненых. Если хотите, я могу составить приказ, вы как гражданское лицо, можете его выполнить, ведь официально вы ещё не призваны в армию. Да и сами подумайте, если останетесь, немцы заставят вас лечить своих раненых, вместо того чтобы свои знания применить для лечения раненных в нашем тылу. Да и никто не оставит в живых наших раненых, их просто расстреляют, чтобы не тратить на них ресурсы.

— Вы рассказываете какие-то ужасы, — неуверенно возразила фельдшер.

— А расстреливать гражданские поезда — это не ужасы, а убивать гражданское население штыками — это не ужасы. Всё, это мой приказ под мою ответственность, готовьте эвакуацию, к полудню в больнице не должно быть никого из персонала и больных. Рассчитывайте переход минимум на три дня, а, возможно, и больше, берите запас корма для лошадей и еды для раненых и себя. Минск долго не продержится, но, возможно, успеете там на поезд, не всё же разбомбили. Может, в Барановичи найдёте транспорт, если нет, то не задерживайтесь, езжайте дальше, где-нибудь пристроите раненых.

— Вы так уверенно об этом говорите, что у меня возникают сомнения, откуда вам это известно?

— Не знаю, до контузии плохо помню свою жизнь, а вот некоторые способности проявились, но не думайте, я не сумасшедший, просто мы взяли немецкую разведывательную группу, и там были карты с планами. Немцы идут танковыми армиями, точечно проламывают оборону и бьют с тыла, добавьте к этому полное отсутствие связи, радиочастоты глушатся, наземная связь обрезана. Москва отдаёт противоречивые приказы наступать, когда враг уже в тылу, вместо того чтобы рассекать клинья. Одним словом, неразбериха, и немцы готовились к этому. Всё, заболтался я с вами, Марина, ты чудо, спасибо за помощь, я к лётчику и готовить ополчение к выходу, к моему приходу здесь всё должно быть готов к эвакуации и приготовьте дополнительные подводы, на случай выхода солдат из окружения, им может понадобиться помощь, — приказным тоном распорядился я и направился к лётчику, выяснив, где он лежит.

— Доброе утро, как самочувствие? — спросил я, входя в палату, где лежали лётчик и ещё два раненых солдата, до этого они о чём-то говорили, но стоило мне войти, как разговоры стихли.

— Разве оно доброе, как я теперь летать буду? — прошипел раненый лётчик, которого я узнал по лицу.

— Будете, куда денетесь, фельдшер толковый, операцию вам сделали, кости собрали, поэтому все шансы вернуться в строй у вас есть, товарищ лётчик. Осталось в этом убедить себя и сделать всё, чтобы вернуться в строй. Лётчики нам сейчас ух, как нужны, да вы и сами знаете, товарищ, что творят эти твари в воздухе.

— Эх, так всё одно летать не на чем, у нас в полку самолётов не осталось, — тяжело выдохнув, произнёс лётчик, отвернув голову к стене.

— Самолёты — это металл и фанера, сделают, надо будет, заводы в степи построят и будут клепать их сотнями, а вот хорошего лётчика готовить долго, намного дольше, чем самолёт собрать. Ведь не каждый может вот так в небе бочки и петли вязать, поэтому даже не думайте про машины. Ваша задача — набираться сил и готовиться к новым боям, переосмысливать тактику, менять подход к воздушному бою, вот этим и занимайтесь в свободное время.

— А если нога срастётся криво, меня же комиссия не пропустит, — повернув голову, неуверенно спросил лётчик.

— А ты, товарищ, не ищи повода не летать, а наоборот, ищи возможность летать даже без ног. Не сможешь на истребителе, летай на тихоходном, на У-2, в конце концов, тихо ночью над линией фронта, фашист и головы поднять не успеет, а ему уже подарок от тебя в виде бомбы. Там, где обычный самолёт не пролетит, У-2 прокрадётся. Небо, оно смелых и решительных любит, а упрёшься и без ног летать сможешь, так что отставить упаднические настроения, и вообще, готовьтесь в тыл ехать. Немец сегодня-завтра здесь будет, мы его ополчением не удержим, да и трофеев мало, всего четыре пулемёта да несколько винтовок, на один короткий бой и всё, — эмоционально рассказал я, рубя рукой воздух для убедительности.

Вот не знаю, что на меня опять нашло, прям речь сама с уст срывается. Вон, как подействовало, аж раненые бойцы на соседних койках подтянулись. Надо расспросить Акулину про себя, может, я таким и был, или это результат моего попадания из будущего.