Глава 23

Мы шли с Тарасом вниз по заснеженному склону холма Яриловки и он на одном дыхании пересказывал всё что знал:

— Я с вышки поговорил с их старшим. Представился Прохором, он староста из Залесья. Лицо красное, борода до пояса и голос такой будто он наш староста, а не пришлый старикашка. Говорит, у них к тебе дело не терпящее отлагательств.

— Разберёмся, — кивнул я застёгивая тулуп. — Тарас, скажи стражникам, чтобы не дёргались. В гостей не стреляли и вообще вели себя прилично. Вряд ли гости буянить начнут.

— А если начнут? — уточнил Тарас, на что я ухмыльнулся.

— Тогда наше гостеприимство резко закончится.

Мороз на улице стоял такой, что воздух обжигал ноздри при каждом вдохе, а снег под сапогами скрипел с надрывным стоном. Мы поднялись на вышку у ворот и я посмотрел вниз.

На утоптанной площадке перед частоколом стояла толпа. Пятнадцать хмурых продрогших мужиков в тулупах и полушубках жались к трём подводам, на которых были навалены мешки и рогожные свёртки.

Впереди, скрестив руки на необъятной груди, стоял здоровенный детина с густой и длинной бородой. Борода была рыжеватая, с проседью, и заиндевела на концах так, что казалась инкрустированной мелким жемчугом.

— Ты и есть Ярый? — гаркнул бородач, задрав голову к вышке.

Голос у него и впрямь был мощный и раскатистый.

— Я и есть, — подтвердил я, облокотившись на перила. — А ты, стало быть, Прохор из Залесья?

— Прохор, Прохор. Уже двадцать три года как староста, в отличии от тебя сопляк! Отворяй ворота, нечего нас на морозе держать! — Гаркнул он выпятив грудь вперёд.

Краем глаза я заметил что мои стражники инстинктивно потянулись за оружием. Даже Тарас наложил стрелу на тетиву. Я поднял руку на уровне пояса чтобы никто кроме моих бойцов не видел этого жеста и остановил готовящееся кровопролитие.

— Странный способ проситься в гости. — Улыбнулся я. — Но ты прав. Серьёзные разговоры на морозе не ведут. Открывайте ворота, — бросил я стражникам.

Эх вот ведь в любой вселенной смотрят в первую очередь на возраст и уже потом на знания и опыт. Как бы умён я не был, во мне видят лишь сопляка. Переубеждать стариков бессмысленно, ведь они убеждены что знают всё лучше всех. На то они и старосты! Но старость не равняется мудрости. Можно и в восемьдесят лет быть круглым идиотом, или в двадцать познать суть многих вещей.

Засов лязгнул, створки разошлись, и делегация вошла в Яриловку. Прохор шагал первым, тяжело ступая по утоптанному снегу и вертя головой по сторонам. Старосты за его спиной тоже озирались и перешёптывались. По их лицам было видно, что размеры Яриловки впечатляли.

Новый частокол, десятки дворов с дымящими трубами, вышки со стражниками, пристань на берегу и строящиеся склады. Для деревенских старост из захолустья всё это выглядело если не городом, то чем-то весьма к нему приближенным. Уверен у каждого из них имеется вопрос «Откуда у этого щенка столько денег чтобы так расстроиться?».

Не говоря ни слова я довёл делегацию до своего дома, так как здесь горница была просторной и могла вместить хоть три десятка человек. Пятнадцать мужиков собирались ввалились в горницу и затоптать пол мокрыми валенками, но я их остановил.

— Старосты за мной, сопровождающих с собой заберёт Тарас и накормит. Поди оголодали с дороги? — Спросил я у мужиков стоящих за спинами старост, но те лишь с недоверием смотрели на меня.

— Ступайте. — Важничая махнул рукой Прохор давая дозволение охране оставить делегацию.

— Прошу за мной. — Улыбнулся Тарас и повёл хмурых мужиков в свою избу.

— Ну? Чё стоим? Веди. — Рыкнул Прохор сверля меня злобным взглядом.

Настрой у него был очень «миролюбивый». Будь его воля, он прямо здесь разбил бы мне морду и навязал свою волю, однако пока староста Залесья всеми силами сдерживал клокочущий внутри гнев. Ишь как из-за беглянок взбеленился. Я открыл дверь в дом и жестом пригласил гостей войти.

— Заходите, валенки снимайте и прошу за стол.

Прохор фыркнул, переглянулся с остальными старостами и первым шагнул внутрь. Старосты рассредоточились по горнице рассматривая довольно скудное убранство, ведь всё лишнее мы с Древомиром продали к чёртовой матери. На их лицах тут же проступило насмешливое выражение. Мол как так? Староста, а живёт как нищий?

Старики заняли лавки вдоль стен, расставив мокрые валенки под столом и развесив тулупы по крюкам. Горница тут же наполнилась ароматом немытых ног и пропахших потом тулупов.

— Злата, — крикнул я, зная что она сейчас на втором этаже, — у нас гости. Накрой на стол пожалуйста!

Злата быстро спустилась вниз, окинула взглядом забитую мужиками горницу. Зелёные глаза задержались на мне с нежностью во взгляде, а после она кивнула и принялась хлопотать с горшками и мисками. Через пять минут на столе появились щи в большом чугунке, горячая каша с салом, ковриги тёмного хлеба и кувшин с ягодным взваром.

Старосты как голодные собаки набросились на еду, потом опомнились и стали есть нарочито медленно, будто и не голодны вовсе.

Злата носила миски и подливала взвар, неблагодарным гостям, принимавшим всё как должное. Злата не обращала внимания на хамов, а вместо этого то и дело бросала на меня нежные взгляды.

Старики жевали минут двадцать и когда набили бездонные животы откинулись к стене приглаживая бороды. Прохор отодвинул пустую миску, утёр рот тыльной стороной ладони и кашлянул, привлекая к себе внимание. Все тут же затихли.

— Ну что ж, Ярый, — начал Прохор, сцепив пальцы на столе, и голос его загудел на всю горницу, — кормят у вас сносно, но мы сюда не жрать пришли.

— Если вы уже нажрались, то говорите зачем припёрлись. — Усмехнулся я, чувствуя как начинаю закипать от такого панибратского отношения.

Прохор наклонился вперёд и хищно оскалившись пробасил:

— Скажи мне малец, с какого хрена ты платишь работникам по четыре медяка в день?

— Малец? — Переспросил я приподняв бровь. — Я хоть и молодая поросль, но ещё не покрылся мхом так как вы и умею ценить чужой труд. А плачу я по четыре медяка людям, потому что знаю как из этих четырёх медяков сделать четыре серебряника. По этому и деревня моя цветёт и пахнет, а ваши владения загибаются.

Прохор задохнулся от возмущения, сжал кулаки и оскалил зубы, будто собирался броситься в драку. Но сидящий рядом с ним староста, положил руку на плечо товарища беря инициативу в свои руки.

— Четыре медяка в день, — повторил староста Огнёвки. — Ты хоть понимаешь что творишь, щенок? В наших деревнях батрак получает один медяк, от силы полтора. А тут ты появился со своими четырьмя медяками. Из наших деревень мужики бегут прихватив семьи. У меня за последние недели шесть семей ушло. Понимаешь? Шесть штук. В Нижних Выселках ещё пять семей собрали манатки и свалили в поисках лучшей жизни. У Ерофея в Берёзках конюх сбежал, а у Лукьяна из Липовки баба-прядильщица смоталась вместе с прялкой, которую ей община выделила!

Лукьян, щуплый седой мужичок с бегающими глазками, закивал так энергично, что шапка сползла ему на нос.

— Истину говори, с прялкой ушла, стерва такая!

Я молча слушал, потому что перебивать разъярённых старост в начале разговора дело бессмысленное и даже вредное. Пусть выговорятся, а я послушаю и пойму расклад.

— Мы не против того, что ты стен тут понастроил изб наклепал. Твоя земля, делай что хочешь. — снова вступил в разговор успокоившийся Прохор. — Но ты обязан снизить жалованье батракам с четырёх медяков до одного. Одного медяка во все времена хватало на пропитание. Выше платить нет никакой нужды, да и смысла тоже. Уравняешь расценки с нашими, и народ перестанет бегать.

Ерофей из Берёзок поддакнул, стукнув ладонью по столу:

— Верно Прохор говорит! Один медяк и хорош! А то повадился людей переманивать! У нас из-за тебя поля весной засевать некому будет!

Я обвёл старост взглядом, всех этих кивающих и бубнящих истеричек. И мне стало одновременно смешно и тошно. Смешно, потому что в прошлой жизни я видел ровно такие же совещания, только не в бревенчатой горнице, а в прокуренных кабинетах строительных контор. Там подрядчики договаривались не повышать расценки рабочим, чтобы те не разбежались к конкурентам.

Картельный сговор, мать его, в чистом средневековом исполнении. А тошно было потому, что пять взрослых мужиков вместо того, чтобы задуматься, почему от них бегут люди, приехали требовать, чтобы я опустил оплату до уровня, при котором работник едва сводит концы с концами. Опять таки, приехали не просить, не договариваться, а требовать!

Злата поставила на стол очередной кувшин со взваром и снова задержалась у моего плеча на лишнюю секунду. Лукьян покосился на неё и нетерпеливо крякнул, возвращая моё внимание к себе.

— Ну так что, Ярый? Снизишь?

Я открыл рот, чтобы ответить, но не успел. С дальнего конца стола вскочил один из старост, раньше молчавший. Худой, длиннолицый мужик с жёлтыми от табака зубами и клочковатой пегой бородёнкой.

— Да к чёрту жалованье! — рявкнул он, ударив кулаком по столу так, что кувшин подпрыгнул, а взвар плеснулся через край. — Гони всех в шею! Пусть живут в своих деревнях, а не скачут туда-сюда как блохи! При Микуле такого не было! При Микуле каждый сидел на своём месте и не рыпался, и порядок был, а не бардак как сейчас!

Злата вздрогнула и отступила к печи, прижимая к себе полотенце. Старосты загалдели, поддерживая желтозубого одобрительным гулом. Прохор покивал в бороду и уставился на меня выжидающим тяжёлым взглядом.

Я медленно поднялся из-за стола, без суеты и произнёс ровным голосом:

— Вы пришли в мой дом, чтобы ставить мне условия?

За столом повисла тишина. Лукьян нахмурился и расправил плечи, остальные переглянулись. Ерофей потянулся к кружке со взваром и замер, не донеся до рта.

И тут Прохор не смог сдержать гнев который нёс в себе всю дорогу. Он грохнул кулаком по столу с такой силой, что миска с остатками каши подлетела и перевернулась упав на пол.

— Условия⁈ — взревел он, и лицо его налилось свекольным багрянцем. — Щенок! Да кем ты себя возомнил⁈ Я тебе как старший говорю, что ты обязан…

Договорить он не успел. Я перегнулся через стол, ухватил его за ворот тулупа обеими руками и рванул на себя. Прохор весил килограммов сто двадцать, но благодаря живе текущей по моим каналам, я даже не ощутил его тяжести.

Староста перелетел через стол, опрокинув кувшин и смахнув миски на пол. Я же не выпуская ворота, протащил его до двери, распахнул створку ногой и вышвырнул Прохора на крыльцо. Тело Залесского старосты взмыло в воздух, ударилось о перила, отскочило и покатилось по ступеням. В финале своего прекрасного полёта, Прохор приземлился в сугроб, подняв фонтан снежной пыли.

Со двора донёсся сдавленный стон и отборный мат, перемежаемый кашлем. В горнице стало тихо, и старосты замерли на лавках, побледнев. Лукьян медленно убрал руки со стола, положив их на колени. Ерофей вжался в стену. Желтозубый икнул и натянул шапку на глаза. Я повернулся к ним, и судя по тому, как дёрнулось несколько пар плеч, вид у меня был не располагающий к дискуссии.

— Значит так, старые псины, — прорычал я…