Глава 21

Мара облизнула окровавленный кинжал и улыбнулась так, что у меня по спине побежал холодок.

— Был учитель, да весь вышел. — Хихикнула она. — А точнее вытек. Ты только посмотри сколько кровищи. — Она покачала головой, будто это не её рук дело. — Полагаю он тоже рассказывал тебе сказки о вечной жизни и гибели в случае увядания рощи?

Я не ответил, а инстинктивно потянулся к топору.

— Да, старый пень любил травить байки. — Хмыкнула Мара. — Видишь ли, однажды я тоже была хранительницей рощи. Этот ублюдок посадил меня как псину на цепь и заставил сторожить его чёртовы деревья. — Мара со злости пнула обезглавленный труп отбросив его от себя на пару метров. — А потом я познала Чернобога и он даровал мне свободу. Свободу, которой я готова поделиться с тобой.

Прикусив нижнюю губу она осмотрела меня с ног до головы, а после сложила руки на груди. Чёрные волосы Мары убраны в тугой узел, сизый рубец на брови наискось рассекал лоб, однако она всё равно была красива. Ужасающе красива. Столь же прекрасной выглядит акула или змея с переливающейся шкуркой, но прекрасны они до того момента, пока не решат оборвать твою жизнь.

— Зря ты так напрягся. Я не желаю зла. Просто поклонись моему господину и мы сможем избежать ненужного кровопролития.

— Думаешь я поверю в эту чушь? — Рыкнул я.

— А у тебя есть выбор? Либо ты сделаешь так как сказала я, либо каждый, живущий в Яриловке отправится к праотцам, — продолжила Мара буднично. — Пока ты раздумываешь над моим предложением, дорогие тебе люди умирают.

Со стороны Яриловки донёсся грохот.

— Слышишь? Это мои изменённые зверушки выбивают ворота твоего поселения. Ещё минут двадцать и начнётся резня которой здешние места ещё не видывали.

— Предлагаешь дружбу через шантаж? Оригинально. — Усмехнулся я чувствуя как внутри клокочет ярость.

Ярость накапливалась во мне каждый день прожитый в этом мире. После каждой потери, после каждого убийства она клокотала внутри желая вырваться наружу. И вот её час настал.

Из моего горла вырвался утробный звериный рёв, прокатившийся по поляне и я рванул в атаку. На бегу я потянулся к двенадцати белым дубам пытаясь зачерпнуть как можно больше живы, а после, наплевав на пропускную способность каналов направил энергию на усиление тела, не замечая боли в перегруженных мышцах.

Дубы откликнулись на мой зов. С веток посыпалась листва, завертелась в воздухе зелёным водоворотом, а кора пошла трещинами, из которых хлынул ослепительный зеленоватый свет. Роща отдавала мне всё, что имела, от этого потока тело будто горело изнутри. Мир перед глазами сделался ярче, а всё волнение исчезло.

Роща чувствовала что ей пришел конец вместе с её создателем, а пока она окончательно не усохла, роща пыталась помочь своему хранителю идущему на верную смерть. Хотя какая к чёрту смерть? Вместе с гибелью рощи погибну и я. Так что это конец для нас обоих в любом из случаев.

Улыбка слетела с лица Мары за долю секунды до того как я нанёс удар. Она тут же вскинула ладонь, выпустив волну обратной живы. Тёмный поток энергии врезался в острие топора с такой силой, что земля между нами просела на четверть аршина, а воздух начал трещать от переполняющей его энергии.

Скрежеща зубами я направил живу в лезвие топора пытаясь пересилить тьму выброшенную Марой. В тот же момент между нами вспыхнуло яркое солнце. Это была взрывная волна отбросившая нас назад. Она разбежалась во все стороны, раскроив мёрзлую землю разломами. У одного из дубов обломилась толстенная ветвь и с грохотом рухнула в снег.

— Неплохо хранитель! Весьма неплохо! Когда я отсеку тебе руки и ноги, ты превратишься в беспомощный комок плоти! А после я оскверню твою душу, хочешь ты того или нет! Ха-ха-ха! — Рассмеялась Мара готовясь к рывку.

— И зачем тебе калека? — Спросил я чувствуя как по лицу бежит струя крови, взрыв рассёк кожу на лбу и теперь весь мир окрасился алым.

— Для Чернобога увечия не имеют значения! Будешь как новенький, стоит лишь преклонить колени!

Мара словно пуля устремилась ко мне, на какой-то запредельной скорости. Я лишь чудом успел отшатнуться назад и выставить перед собой топор в древко которого упёрся её кинжал. Если бы я не напитал топор живой, то древко было бы мгновенно перерублено. А так ничего, вроде держится, правда кинжал постепенно прорезает древесину…

Мара надавила сильнее, тёмная жива соскочила с лезвия её кинжала и потекла по топору добравшись до моих ладоней. Кожа тут же покрылась чёрной плёнкой от которой потянуло гнилью, следом за этим мои предплечья расчертили синюшные прожилки, и мышцы свело судорогой.

Я стиснул зубы и не потянул, а рванул из дубов новую порцию живы. Мягко говоря я переборщил с нажимом, так как три дерева разом треснули вдоль и кора слетела с них рваными лоскутами, а с крон посыпался водопад листвы. Зеленоватый поток живы поднялся по моим ногам и устремился к предплечьям отгоняя прочь обратную живу и залечивая полученные раны. В тот же миг алтарный камень загудел, и по его поверхности побежала сеть мелких трещин.

— Господин будет доволен! Именно такого волхва нам и не хватало, для того чтобы покорить весь мир! Ха-ха-ха! Уверена ты весьма умел не только в обращении с живой, но и в постели!

Прокричала Мара и в её глазах полыхнуло чистое незамутнённое безумие. Мара резко сместилась в сторону, пропуская мимо себя мой топор, а после резанула кинжалом по плечу. Боль прокатилась по телу заставив меня сжать зубы покрепче. С размаху я рубанул топором, но она словно кошка плавно поднырнула под лезвие и чиркнула меня кинжалом по бедру. Мара всего на мгновение, но была быстрее.

Я постарался компенсировать разницу в скорости разделив поток живы между топором и ногами. Лезвие завибрировало от влитой энергии, по топорищу запрыгали зелёные искры, и я обрушил удар сверху вниз, метя в плечо.

Мара с ловкостью гадюки ускользнула от удара и уколола меня в ответ, полоснув по кисти. Не останавливаясь она продолжила осыпать меня градом новых выпадов. Я отбивал кинжал древком и лезвием, но ещё один удар чиркнул по животу, распоров тулуп и кожу под ним. Рану обожгло ледяным холодом.

Стараясь не придавать значения ранам я молотил как одержимый рубя топором каждый раз когда подворачивалась возможность. Но то и дело мазал. Я рубанул наотмашь, Мара качнулась корпусом в сторону, и топор пролетев мимо рассёк по диагонали берёзу за её спиной.

Не останавливаясь я рубанул сверху вниз. Вышло весьма удачно, ведь эта падаль оступилась и мне на мгновение показалось что битва завершена. Но Мара приняла удар на предплечье. Плоть напитанная обратной живой приобрела прочность камня, и топор с лязгом отскочил от неё, а от лезвия отлетел кусок стали.

— Какого…? — Начал было я, но тут же получил пинок в грудь, от которого меня отбросило назад на добрых пять метров.

Мара усмехнулась.

— Хммм. Кто-то из твоих друзей смог убить моего ученика. Похвально. Но бесполезно. Ведь у меня вечность для того чтобы подготовить новых.

— Какая вечность? Ты подохнешь в этой роще вместе со мной! — Заорал я продолжая наносить удары и уклоняться.

Если бы не тренировки с Фомой, я бы уже десяток раз помер. А так, держусь из последних сил. Вот же зараза! Очередной удар Мары напитанный обратной живой, прошел мимо создав волну энергии, которая пролетев в сантиметре от моей ноги пошла дальше и рассекла один из дубов надвое. Я скосил взгляд в правый верхний угол и увидел что поток поступающей живы просел до восьмисот единиц в минуту. Время явно играло против меня.

— Тарас! Бей по ногам! — Заорал я заглянув за спину Мары.

Она на долю секунды отвлеклась и этого времени мне с лихвой хватило на один единственный удар. Топор со свистом рассёк воздух оставив за собой зеленоватое свечение и рубанул в сгиб локтя Мары. Послышался хруст. Я бы отрубил ей руку, но к сожалению лезвие топора стало тупым после прошлого удара и перешло в разряд дробящего оружия. Однако так вышло даже лучше. Удалось создать подобие перелома и рассечь кожу.

Взвыв от боли она отшатнулась назад и скрежетнула зубами. Кровь из разодранного локтя потекла вниз по безвольно висящей ладони. Но кровь была какой-то странной, с примесью фиолетово чёрных сгустков которые тут же стали пузыриться, а рука непроизвольно подрагивать.

— Ловкий ход. — Хищно оскалилась она. — Но он не сработает дважды!

Мара молниеносно бросилась вперёд, целя клинком в горло. Я как и всегда отбил выпад древком и услышал хруст. Древко переломилось пополам и топорище упало в снег. Мы оба замерли на мгновение. Она торжествующе смотрела мне в глаза, а я в панике отскочил назад понимая что ситуация резко перешла в статус «проигрышной».

— Ха-ха-ха! Скочи как заяц пока у тебя есть ноги! — Заголосила она преследуя меня по пятам.

А я и скакал как заяц получая десятки ранений, обливаясь кровью и понимая что убегать не выход. Получив очередную дырку в плече я вместо того чтобы уклониться рванул вперёд и со всего размаха впечатал колено в живот Мары.

Захрипев она сложилась пополам выпучив глаза, а я не теряя времени обрушил локоть на её затылок. Мару сбило с ног и она грохнулась лицом о мёрзлый грунт. Она попыталась откатиться в сторону, но я тут же впечатал в её рёбра пятку. Послышался хруст ломаемых костей. А она захохотала будто боль доставляла удовольствие.

— В рукопашной ты справляешься намного лучше! — Заливисто выкрикнула Мара продолжая хохотать и тут же крутанулась уходя от нового удара и полоснула клинком по бедру.

Лезвие распороло штанину и чиркнуло по кости. В разрез плеснуло мёртвым холодом, и ногу скрутило судорогой. Я захромал, потерял равновесие, а Мара тут же поймала момент, ударив ладонью в грудь. От точки касания по тулупу поползла чёрная паутина, и я почувствовал, как обратная жива пробирается сквозь ткань и кожу, пытаясь добраться до сердца.

Я стиснул зубы, перехватил Мару за запястье и рванул на себя, одновременно разворачиваясь всем корпусом. Бросать через бедро для меня было в новинку, но вышло на удивление здорово.

Мара оторвалась от земли, пролетела пару метров и впечаталась спиной в ель на краю рощи. Удар вышел такой силы, что ствол лопнул пополам, и верхушка с протяжным скрежетом рухнула вниз, накрыв любительницу Чернобога ветками и хвоей.

Секунду стояла тишина нарушаемая лишь моим тяжелым дыханием, а потом из-под завала донёсся мокрый булькающий кашель. Я тут же рванул в её сторону. Мара лежала в снегу среди обломков ели и харкала кровью. Левую ногу вывернуло под неестественным углом, голень переломилась посередине, а правая рука висела перебитая, из разорванного рукава плаща торчали окровавленные обломки кости.

Хотя что значит я рванул? Сделав жалкий шаг я рухнул лицом на снег, так как нога не слушалась. Пришлось ползти пытаясь по дороге залечить рану. Как залечить? Да я понятия не имею. Просто вливал в рану побольше живы представляя что она словно нити прошивает рану и стягивает её по краям. Жаль даже не было времени посмотреть работает ли такой метод.

Мара нашла меня серыми глазами. Она упёрлась здоровой рукой в снег и начала подниматься. Сломанная голень хрустнула, кости с влажным скрежетом встали на место, по ноге прокатилась волна обратной живы, стягивая и сращивая перелом.

Предплечье выпрямилось с тошнотворным щелчком, и через пару секунд Мара уже стояла передо мной на обеих ногах. Расправив плечи, она отряхнула с плаща хвойные иголки и шипя словно змея произнесла:

— Было больно. — Она постучала тупой плоской стороной кинжала по подбородку и добавила. — Я не чувствовала подобного лет двести или около того.

Мара раскинула руки в стороны и через поры её кожи хлынула чёрная жижа. Капли падали на снег разъедая его, просачивались в почву добираясь до корневой сети. Роща задрожала от нестерпимой боли, которую тут же передала мне. Я невольно закричал корчась в агонии. Свет дубов начал медленно угасать. Роща умирала, а вместе с ней таяли и мои силы.

Серые глаза Мары с наслаждением следили за моими страданиями. Скрипя зубами я оттолкнулся от земли и с огромным трудом покачиваясь поднялся на ноги.

— Тик-так, смерть близка. Тик-так гробовая доска. Тик-так мимо пройдёт. Тик-так если Ярый Чернобогу присягнёт. — Мелодично пропела Мара и оскалившись рванула вперёд.

Она ударила сверху вниз целя в ключицу, и всё что мне оставалось, так это подставить руку под удар. Лезвие кинжала напитанного обратной живой рассекло моё предплечье от запястья до локтя. В рану хлынула обратная жива, замораживая руку до кости. Странно, обычно холод отгоняет боль, а этот лишь усиливал её. Ещё и некротика вгрызлась в плоть, и поползла по сухожилиям. Пальцы правой руки тут же онемели, а сама рука повисла плетью.

С трудом я уклонился от следующего выпада, а после пропустил удар по бедру. Штанина разошлась, из пореза толчками стала вырываться кровь, а перед глазами всё поплыло. Неужели повредила артерию?

Пошатываясь я посмотрел в правый верхний угол. Роща стремительно умирала. В минуту поступало пятьсот единиц живы, четыреста восемьдесят, четыреста пятьдесят пять… Пять минут назад я буквально утопал в безграничном потоке энергии, а сейчас от него остались лишь крохи, вскоре источник и вовсе иссякнет, а вместе с ним и моя жизнь утечёт.

Мара взяла кинжал обратным хватом и нанесла удар метя в сердце. Инстинктивно я выбросил руку вперёд. Лезвие вонзилось в центр ладони прорезав её и зависло в сантиметре от моей груди. Я упёрся ногами стараясь пересилить чёртову тварь, но ничего не вышло. Остриё прошло сквозь тулуп и вошло на два пальца в мою плоть скрежетнув по рёбрам.

— Последний шанс. Уверуй в… — Начала было она, но я тут же поступил как настоящий джентельмен.

Сперва пнул её в колено, выгнув его в обратную сторону, а когда Мара потеряла равновесие, выбернул кинжал из груди, и приложил её лбом в переносицу. Нос хрустнул, Мара отступила назад безумно улыбаясь, а я ощутил как обратная жива обжигает область вокруг сердца.

Я попытался рвануть вперёд, но удалось лишь шагнуть. Ноги и правая рука предательски перестали слушаться. Да чего уж там? Я даже дышал с трудом. Некротика разъедала мышцы, лишая меня подвижности.

Расхохотавшись Мара шагнула вперёд и впечатала ладонь мне в грудь. Казалось бы, обычный толчок, но от него меня отшвырнуло назад на пару метров. Мир стал вращаться и я приземлился спиной на корни белого дуба. Позвоночник прострелило тупой болью, перед глазами поплыло, я закашлялся и выплюнул сгусток крови.

Не спеша Мара пошла в мою сторону, злорадно улыбаясь. Она смотрела на меня так же как мясник смотрит на тушу которую нужно разделать.

— Жаль, — негромко обронила она, остановившись в двух шагах. — Ты бы стал величайшим волхвом из всех. Но ты выбрал смерть.

Мара подняла клинок чтобы оборвать мою жизнь. Обратная жива потекла по лезвию окрашивая его в чёрный. Я смотрел на остриё и думал о том, что однажды уже умирал, это не так страшно как казалось. К тому же мне выпал второй шанс. Кто знает? Может цикл перерождений бесконечен и мне выпадет ещё одна возможность пожить? Мара замахнулась, и клинок блеснул в последних отсветах умирающей рощи.

Я натянуто улыбнулся готовясь принять смерть, и краем глаза заметил как между мной и клинком промелькнула тень и навалилась на меня. Послышался звук лезвия входящего в плоть и я увидел до боли знакомый полушубок, русую косу, переброшенную через плечо, и ощутил запах ромашки от волос. Злата закрыла меня своим телом.

Клинок Мары ударил в спину и прошёл насквозь оцарапав мне кожу. Злата дёрнулась всем телом, и из её горла вырвался короткий сдавленный хрип полный боли. Глаза Златы расширились, лицо побелело, она посмотрела мне в глаза и попробовала улыбнуться, но губы не слушались, только мелко задрожали.

— Я же просил тебя остаться в Яриловке, — прохрипел я, чувствуя, как внутри всё оборвалось.

— Прости… — выдохнула Злата, и по её щеке покатилась скупая слеза.

Мара выдернула клинок резким движением, из раны хлынула кровь, заливая полушубок тёмным расползающимся пятном. Служительница Чернобога ухватила Злату за ворот и отшвырнула в сторону, прочь от меня. Злата кувыркаясь прокатилась по земле, оставляя кровавый след на промёрзшем грунте.

— О чём я там говорила? — бросила Мара, не переставая улыбаться. — Ах да! Время умирать! — Выкрикнула она и рванула вперёд чтобы добить меня.

Перед глазами всё размылось. Не знаю отчего так. Может из-за крови попавшей в глаза, а может это слёзы хлынувшие от осознания что самый близкий мне человек в обеих жизнях, только что пожертвовал собой чтобы продлить мою агонию.

Следом за размытым зрением внутри что-то щёлкнуло. Словно выбило последний предохранитель удерживающий мой разум от пропасти на дне которой находилось царство ярости. Иронично. Переродившись я получил имя Ярый и именно сейчас чувствовал как ярость заполняет мой разум, заполняет каждую клетку заставляя тело клокотать от едва сдерживаемой ненависти!

Я услышал хруст. Что именно хрустело я не видел, но чувствовал. Это были дубы. Я выпил из них всю живу за долю секунды. Следом я впитал в себя обратную живу, некротику и прочую погань разлитую по округе. От этого начало подташнивать, а голова будто потяжелела, а во рту появился привкус крови. В следующее мгновение зрение прояснилось и я увидел как медленно в мою сторону движется клинок Мары.

Лицо служительницы Чернобога искажено от злобы, но при этом она улыбалась как умалишенная. Я чувствовал живу бегущую по её каналам, чувствовал и потянулся к ней. Выпил её без остатка. Чернота покрывающаяя кинжал тут же отступила, а я взмахнул рукой выбрасывая волну энергии.

Во все стороны ударила зеленовато чёрная жива, так, что Мару отбросило прочь словно та ничего не весила. Она пролетела десяток метров и вонзила каблуки в раскрошенный грунт. По поляне пронёсся вал горячего воздуха ломающий деревья.

Я больше не чувствовал ни боли, ни сожаления. Только безграничную ярость требующую выхода. Поднявшись на ноги я выставил перед собой руку и потянулся к единственной уцелевшей части рощи. К тринадцатому дубку.

Земля под моей правой ладонью дрогнула и лопнула. Из трещины выстрелил гибкий белёсый корень толщиной в три пальца, налитый молочным сиянием. Он обвил мои ладонь и запястье, стянул пальцы в кулак, и между ними сформировался топор из кипельно белой древесины.

Огромный топор из цельного куска священного дуба, с древком в полтора аршина и широченным лезвием, отточенным до бритвенной остроты. Тяжёлый и горячий, он дышал жаром, а по лезвию текло молочное сияние разгоняющее предрассветный сумрак. Мара уставилась на оружие в моей руке, и впервые за всю ночь улыбка сползла с её лица.

Я рванул вперёд нанося удар. Мара попыталась уклониться, но её движения стали чертовски медленными, ведь я выпил всю живу на сотню вёрст вокруг. Лезвие из живого дуба распороло воздух и рухнуло ей на плечо, прорубив плоть до самой ключицы.

Мара утробно заорала. Чёрная жижа хлестнула из раны и тут же начала залечивать повреждения. Но лезвие топора тут же всосало её в себя, не дав твари исцелиться.

Я не дал ей опомниться и тут же нанёс второй удар отсекая обе ноги по колено. Мара рухнула на землю, перехватила клинок здоровой рукой и попыталась вогнать мне его в ступню. Я лишь отдёрнул ногу назад и снова рубанул отсекая ей руку.

— Чернобог этого так не оставит! Ты и все кто тебе дорог! Вы подохнете! Вас ждёт жуткая участь! оно отомсти… Ты за это поплатишься! — прохрипела она, и из обрубка руки выстрелило щупальце обратной живы, рванувшее мне к горлу.

Договорить она не успела. Топор обрушился на голову разделив её на две части. Странно, но она всё ещё была жива. Чёрная жижа пусть и медленно, но восстанавливала её раны. Мара латала себя тянув живу из ритуальных кругов, разбросанных по лесу. Я чувствовал что камни истощаются и лопаются один за другим. Ещё немного и источник её силы иссякнет.

Давать ей шанс восстановиться, я не собирался. Размахнувшись я вогнал топор ей в живот, пришпилив Мару к промёрзшей земле. Чёрная жижа зашипела от соприкосновением с лезвием и начала испаряться. Рот Мары беззвучно раскрывался и закрывался, а она извивалась словно змея.

Я почувствовал что потерял слишком много сил и опустил топор, хрипло втянув воздух в лёгкие. По рукам пробежали судороги от перенапряжения. Дубы поддерживавшие жизнь рощи погибли, остался лишь тринадцатый дубок воплощённый в виде белоснежного топора. Но и он медленно умирал.

Мара лежала на спине и хрипела. Обратная жива сочилась по краям ран, медленно стягивая рваные ткани, но делала это вяло и неуверенно. Судя по всему она раньше сдохнет выпив всю живу из алтарей, а восстановиться так и не сумеет.

— Ярый… — Послышался слабый голос Златы.

Я развернулся и на подламывающихся ногах побежал к ней. Злата лежала у корней дуба, свернувшись калачиком и зажимая рану на груди обеими руками. Из-под побелевших пальцев сочилась кровь, пропитавшая полушубок насквозь, а лицо её было таким бледным, что кожа казалась прозрачной.

Русые волосы разметались по мёрзлой земле, зелёные глаза смотрели на меня с мутной поволокой, за которой я с ужасом разглядел угасающий огонёк жизни.

Я рухнул на колени рядом с ней, и попытался влить живу в её тело через прижатую к ране ладонь. Я отдавал всё что было, но к своему ужасу понял, что у меня ничего и нет. Последний рывок выпил меня досуха.

— Зачем? — прошептал я голосом сорвавшимся на хрип. — Я же просил тебя остаться в Яриловке. Просил уйти…

Злата подняла дрожащую ладонь и погладила меня по щеке слабо улыбнувшись.

— Потому что… Ты для меня… Дороже жизни, — прошептала она. — Не плачь, мы обязательно встретимся… — Злата закашлялась, но не убрала руку от моего лица, лишь медленно утёрла слезу большим пальцем с моей щеки. — В этом мире… или в следующем…

Рука Златы безвольно упала, зелёные глаза остекленели, а дыхание остановилось. Я прижал Злату к себе и взвыл словно раненный зверь. Мой рёв прокатился по священной роще, ударился о стволы белых дубов и вернулся ко мне многократным эхом.

Тело Златы всё ещё было тёплым, от волос пахло ромашкой, и этот запах разрывал сердце в клочья. Я гладил её по щекам, убирал русые пряди с лица, смотрел на застывшую улыбку и понимал, что вся Яриловка, проклятье, да весь этот чёртов мир, не стоит её жертвы! Она должна была жить! Радоваться и…

Я аккуратно опустил Злату на землю, закрыл её глаза и поднялся на ноги. Колени подкашивались, а в голове стоял тупой гул, заглушающий мысли. Но ярость не ушла, она превратилась в ненависть и сидела в груди раскалённым углём обжигающим лёгкие.

Я подошел к Маре и навис над ней. Отрубленные ноги почти восстановились, рука же восстановилась полностью и прямо сейчас служительница Чернобога пыталась вытащить с её помощью топор засевший в груди. Мара подняла на меня серые глаза, и в них не было ни страха, ни раскаяния.

Я взялся за древко топора, которое заскрипело в моих пальцах.

— Мразь, — процедил я сквозь зубы и выдернул топор из раны. — Я убью и тебя и твоего сраного бога, если потребуется.

Мара усмехнулась окровавленными губами и ничего не ответила. Серые глаза следили за моими руками, поднимающими топор над головой, и белёсая кромка тускло мерцала в сумраке.

Я собирался снести ей голову, разрубить на столь мелкие фрагменты, что даже вся жива мира не смогла бы срастить их воедино. Но позади раздался крик, от которого кровь заледенела в жилах.

— Ярый! Беги!!!

Это был хриплый захлёбывающийся голос Пелагеи. Но было уже поздно топор рухнул вниз, и в ту же секунду уцелевшая левая рука Мары метнулась навстречу и перехватила древко.

Хватка была чудовищной, её пальцы впились в древко с такой силой, что рукоять топора лопнула. Мара резко дёрнула рукоять на себя вгоняя лезвие топора себе в грудь, в районе сердца и наши лица оказались в десятке сантиметров друг от друга. Её глаза заполнила непроглядная чернота, а из полуоткрытых губ поднялся тёмный клубящийся туман.

— Ты сдохнешь вместе со мной. — прохрипела Мара. — Во славу Чернобога.

Из её рта хлынула густая тьма, которая тут же ворвалась в мои ноздри, рот, уши, затопила весь мир погрузив его в непроглядную ночь. Я ощутил, как тело бьётся в судорогах, как ноги подламываются и колени ударяются о мёрзлую землю, а руки безвольно выпускают топор.

Тьма заполнила всё. Исчезли звуки, лес, даже моё тело полученное от прежнего Ярого. А в следующую секунду меня поглотило падение через бесконечный бездронный колодец, заполненный лишь чернотой и холодом.

Подобное падение я уже переживал однажды. Когда трухлявая балка подломилась под ногами на крыше деревянного особняка, и мир закрутился. Тогда в голове пронеслась идиотская мысль про тех, кто строил на века.

* * *

Я услышал электронное попискивание, от которого по рукам побежали мурашки. Пульсоксиметр, я знаю этот звук, потому что слышал его в девяносто втором, когда навещал Степаныча в кардиологии после первого инфаркта. Короткие ритмичные писки, каждый из которых подтверждает, что сердце ещё бьётся.

Потом пришел запах хлорки и спирта, от которого защипало в ноздрях. Больничный запах, который невозможно спутать ни с чем другим.

Я резко попытался встать, но тело запротестовало одарив меня волной боли. Боли, которая не шла ни в какое сравнение с тем что я ещё секунду назад испытывал сражаясь с Марой. Открыв глаза я увидел старческие руки запутанные в проводах и трубках. От резкого движения что-то запищало с тыльной стороны ладони. А, понятно. Это дёрнулась игла капельницы, которую я едва не вырвал с мясом.

Над головой белел плоский гладкий потолок с квадратными плитками и встроенным светильником, залитым матовым пластиком. Ни закопчённых брёвен, ни мха между венцами, обычный потолок двадцать первого века, от одного вида которого у меня перехватило горло.

Палата была небольшой, на одну койку. Справа стоял стул, а на стуле спал Андрюха. Стажёр скрючился в неудобной позе, уронив голову на грудь, а руки свесились по бокам. Под глазами тёмные круги, подбородок зарос недельной щетиной, а на коленях лежал смартфон грозивший рухнуть на пол в любую секунду.

Я пошевелил пальцами на руках, потом на ногах. Всё работало, хотя мышцы ощущались ватными и непослушными. Дряхлое немощное тело шестидесятивосьмилетнего архитектора-реставратора, пролежавшее без движения чёрт знает сколько времени. Не двадцатилетнее тело хранителя священной рощи, а именно что тело старой развалины.

Телефон наконец упал с Андрюхиных колен и шлёпнулся на пол. Стажёр вздрогнул, поднял голову, проморгался и несколько секунд таращился на меня. Его зрачки расширились, рот раскрылся, и Андрей вскочил со стула опрокинув его.

— Иван Петрович! — заорал он, и голос его взвился до фальцета. — Вы очнулись! Наконец-то! Слава богу!

Он разрыдался, здоровый мужик стоял посреди больничной палаты и плакал навзрыд, размазывая слёзы по небритым щекам тыльной стороной ладони. Плечи его тряслись, а из открытого рта вырывались судорожные всхлипы вперемежку с бессвязными словами, из которых я разобрал только «два месяца» и «врачи крест поставили».

— Два месяца, Иван Петрович, — выдавил Андрей, утираясь рукавом и шмыгая носом. — Вы в реанимации провалялись два месяца. Врачи уже отключать хотели, говорили, что безнадёжный случай, что мозг не восстановится. А я не дал, точнее дал, на лапу главврачу, ну он и оставил вас под аппаратами ещё на квартал. Я каждый день приходил! Каждый день сидел у вашей койки и верил, что очнётесь. Маринка, жена моя если помните, так вот она материла меня на чём свет стоит. Мол ипотека горит, а я лишнюю копейку на ваше содержание отдаю. А как иначе? Вы ведь… Это ведь всё из-за меня. Если бы я тогда не полез без страховки…

Он снова захлебнулся и замолчал, хватая ртом воздух. Я смотрел на него и не мог собрать мысли в кучу, потому что в голове одновременно существовали два мира. Белая больничная палата с пищащими датчиками и заснеженная поляна с двенадцатью белыми дубами, у корней которых лежит русоволосая девушка с застывшей улыбкой на губах.

— Да, — обронил я, и собственный голос показался хриплым и чужим. — Спасибо, Андрей. Можешь идти. Я хочу отдохнуть.

Андрей замер с мокрым лицом и недоумением в глазах, видимо, ожидал прощения или ещё чего-то. Он помялся, переступил с ноги на ногу, подобрал опрокинутый стул и поставил его на место.

— Я завтра зайду, — тихо пообещал он, направляясь к двери. — Врачу на посту скажу, что вы очнулись. Наши все обрадуются, когда узнают что вы…

— Андрей, — перебил я. — Иди.

Стажёр кивнул и вышел, осторожно прикрыв за собой дверь. Шаги его затихли в коридоре, и наступила тишина, нарушаемая только мерным писком монитора, отсчитывающего удары моего сердца.

Я содрал с пальца датчик, отклеил от груди электроды, а следом вытащил иглу капельницы из вены. Монитор тут же зашёлся тревожным писком, рисуя на экране плоскую линию вместо кардиограммы, но мне было всё равно. Я сел на край кровати, свесив ноги, и уставился на свои руки.

Старческие руки с набухшими венами и сухой пергаментной кожей, покрытой пигментными пятнами. Не широкие мозолистые ладони двадцатилетнего плотника, а руки старика, которому место в санатории, а не на крыше аварийного особняка.

— Неужели всё это было сном? — Произнёс я вслух, и голос дрогнул на последнем слове.

Палата молчала, за окном серело зимнее утро, фонари на больничной парковке ещё горели тусклым жёлтым светом, а по стеклу ползли капли конденсата. Обычное утро обычного города на Дальнем Востоке, в котором нет ни волколаков, ни кислотных слизней, ни всех кто мне был дорог в Яриловке. А самое главное тут нет Златы…

Я поднял глаза и посмотрел на оконную раму. Стандартный белый пластиковый стеклопакет с двойным уплотнителем и поворотно-откидной фурнитурой. Но подоконник был деревянный, из клееного соснового щита, покрытого лаком.

Казалось бы, обычный подоконник, но там, где лак слегка облупился, я увидел зеленоватые линии. Тонкие, едва различимые, они бежали вдоль волокон древесины, складываясь в узнаваемый рисунок. Линии критического напряжения, точки сечения, по которым древесина расколется при минимальном воздействии.

Ноги подкосились, когда я встал с кровати, и пришлось ухватиться за спинку, переждав головокружение. Пол под босыми ступнями был холодным, больничная рубашка задралась на спине, но мне было не до неё. Я доковылял до подоконника, опираясь на стойку капельницы и протянул руку к дереву.

Прежде чем коснуться, я заглянул в правый верхний угол зрения, туда, где раньше мерцали золотистые строчки с цифрами. На периферии проступило тусклое расплывчатое свечение, и я с трудом его разглядел.

«Текущий запас живы: 12 единиц.»

Жалкие двенадцать единиц, но они были. Жива никуда не делась, система никуда не делась, и зеленоватые линии на подоконнике светились ровно, ожидая прикосновения. Либо я выжил из ума и увиденное мной в коме до сих пор дурачит мой разум, либо…

Я положил ладонь на торец подоконника и направил остатки живы в одну из линий сечения, самую крупную, идущую поперёк волокон от левого края к правому.

Дерево хрустнуло, и трещина прошла ровно по линии, раскроив клееный щит пополам с хирургической точностью. Левая часть подоконника отвалилась и грохнулась на линолеум.

— Не сон, — прошептал я, и пальцы сжались на краю расколотого подоконника. — Это был не сон.

Я вышел из палаты, дошел до развилки коридора и увидел бегущую в мою сторону медсестру.

— Реанимация! Срочно! У нас остановка сердца в пятой палате! — голосила девица в белоснежном халате.

Я же пошел дальше, не обращая на неё внимания. Линолеум холодил ступни, флуоресцентные лампы на потолке жужжали и подмигивали, создавая мертвенное белое освещение, от которого хотелось зажмуриться. Добравшись до лестницы я пошел вверх. Шаги давались с трудом, ведь я и по ровной поверхности едва мог ходить, а вот подниматься было и вовсе сложно.

Не знаю сколько прошло времени, но выбившись из сил, я наконец то достиг последнего этажа и остановился у двери пожарного выхода на крышу. Тяжёлая металлическая дверь распахнулась со скрипом окатив меня ледяным воздухом и я оказался на крыше пятиэтажной больницы.

Битумное покрытие под ногами было шершавым и кололо ступни, на парапете лежал тонкий слой снега. Внизу, в предрассветных сумерках, расстилался город с редкими огнями фонарей и тёмными прямоугольниками крыш.

Я подошёл к краю и посмотрел вниз. Пять этажей… Около двадцати метров до земли. Примерно столько же я летел с крыши деревянного особняка в селе Богословском, когда трухлявая балка подломилась под моей ногой.

Ветер трепал рубашку и забирался под ткань. От холода зубы стучали, а ноги онемели на ледяном битуме. Внизу была парковка. Снег расчистили обнажив неровный асфальт. Вдали город медленно просыпался, возвращаясь к привычной жизни. К жизни, которой я больше не смогу жить.

Я встал на парапет, посмотрел на светлеющий горизонт и расставив руки в стороны улыбнулся.

— Я обязательно тебя найду, Злата, в одном из миров. — произнёс я негромко и шагнул вперёд.