Глава 10. Макс
— Пусть раздеваются до безтрусов, мы скоро будем, — горланит в трубку Геныч, при этом интенсивно жестикулируя руками, чтобы подогнать меня.
Сейчас меня не только напрягает его бас, от которого подрагивают стёкла на окнах, но и эти активные взмахи пятипалыми лопастями. Со стороны мой друг мог показаться этаким неунывающем дурнем, и горе тому, кто рискнёт высказать подобное предположение вслух. К счастью, мы с Жекой входим в тесный круг избранных, на которых гнев Геныча не распространяется.
Однако нам выпало счастье быть придавленными его постоянной опекой. И, откровенно говоря, это очень ценный дар. За редким исключением. Сдаётся мне, что сейчас настал именно такой редкий случай. Геныч душил своим бурным оптимизмом, а мне невыносимо хотелось тишины.
— Максимушка, ты думаешь, как бы от меня побыстрее избавиться? — Да, и ещё мой друг был, на удивление, прозорлив.
— Прости, брат, но я не поеду.
— И зря, ты же знаешь — клин дрыном вышибают.
— Думаю, пусть мой дрын сегодня отдохнёт.
— Эх, братишка, ку-уй железный, пока горячо! А у тебя здесь мох, ягель и северная тоска.
Я стиснул челюсти, понимая, что готов взорваться, а Геныч меньше всех заслуживает грубость. А Синеглазка заслужила? На душе было паршиво от ощущения неправильности происходящего, недосказанности и несправедливости.
— Геныч, я останусь… жевать ягель.
— Да не вопрос, братан, я свалю! Только сначала ответь мне на вопрос — чисто гипотетически может у симпатичной тёл… девочки быть три братика?
— Ну..?
— Баранки гну! Может, спрашиваю, или нет?
— Геныч, я не идиот, и сам понимаю, что такие штуки случаются, но как-то это всё… Не, ну ты сам, что ли, не догоняешь?
— Да я-то и догнал и обогнал, но ты сам теперь прикинь — а что, если твоя брюнеточка говорила только правду и ничего кроме неё? Не-не, я понимаю, что это бред, ну а вдруг?
— Всё так, только она уже сама заблудилась. К вечеру я насчитал три брата-акробата, а она этого Тимона вторым назвала.
— О, так ты уже и по именам всех запомнил? В зятьки примеряешься? Ты на меня так недобро не смотри, — Геныч погрозил мне пальцем, — а то я тебе свою гениальную идею не озвучу.
Друг выдержал многозначительную паузу, но не дождавшись от меня энтузиазма, торжественно провозгласил:
— Может, этот — как ты там его назвал? Тимоха? Так вот, мож, он второй по старшинству. Не думал?
Не думал. А почему не думал? Ведь это так элементарно! Ну, не похожа Синеглазка на прожжёную стерву и обманщицу. И если предположить, что она говорила правду… Ну могу же я это предположить! Это было бы отличной новостью. Хотя, ничего хорошего в наличии трёх братьев нет, но лучше уж три брата, чем брехливая интриганка. Мне до болезненных спазмов в желудке неприятно думать, что такая милая малышка может оказаться хитрой сучкой.
— Ты далеко намылился? — оклик Геныча настиг меня на выходе из квартиры.
— Да не, я тут поблизости, — отозвался я, открывая дверь.
Похоже, мои ноги действовали на автомате. И вот теперь я завис, как дозорный сурикат, перед соседней дверью, а в голове полный бардак и никакой мало-мальски подходящей приветственной речи.
Рука уже раз пять дёрнулась к кнопке звонка, но каждый раз я себя останавливаю, потому что так и не решил, что скажу Синеглазке. Я понимаю, чем вызван этот ступор — я реально боюсь разочароваться, услышать неуверенность в голосе Марты, упереться в мелкие несостыковки.
Но не равнять же всех по Ирке! А образ нежной Синеглазки настолько далёк от Иркиного гламурного налёта, что последние сомнения отметены, а рука решительно тянется к звонку.
— Вот даже и не думай, — раздаётся тихое грозное рычание одновременно с распахнувшейся передо мной дверью.
В Тимоне ничего не изменилось, он по-прежнему с голым торсом и борзым взглядом. Только теперь мужик не улыбается.
— Ты что здесь забыл? — зло спрашивает он.
— Да уж точно не тебя. Марту позови.
— А ты чо такой наглый? — Тимон делает ко мне шаг, — или непуганый просто?
— А ты решил меня испугать? — мне некомфортно от близости полуголого мужика, но дать ему в печень — значит поставить точку в мирных переговорах и отложить на неопределённое время свой не вполне конкретный, но приятный план.
— Ты мне не нравишься, — выдыхает Тимон мне в лицо.
А я мысленно уже нарисовал идеальную траекторию, по которой мой зудящий кулак взлетает к его гладко выбритой челюсти.
— Ты мне тоже, — спокойствие в голосе даётся мне нелегко, — поэтому советую тебе сдвинуться назад.
— Ссышь? — Тимон прищуривается и улыбка обнажает его чересчур белые зубы, находящиеся в неприятной близости от моего лица.
— Просто очень не люблю, когда ко мне прижимаются особи не женского пола — начинаю сильно нервничать.
— Слышь, нервный, держись-ка ты подальше от этой квартиры, — цедит Тимон, но всё же отступает на прежнее место. — Я не хочу, чтобы ты здесь отирался.
— Ты заразный, что ли? — усмехаюсь я. — Просто звучит, как болезненный бред, учитывая наше соседство.
— Послушай ты, борзый щенок, — Тимон снова вышел мне навстречу и прикрыл за собой дверь в квартиру, — я не знаю, как ты это сделаешь, но, чтобы рядом со своей сестрой я тебя больше не видел. Она не для таких, как ты, понял?
Несмотря на резкий тон, его слова бальзамом растекаются внутри, успокаивая нервы. С его сестрой! Это признание повышает градус моего настроения и настраивает на позитивный лад. Я даже готов пожать Тимону руку, но он вряд ли способен сейчас оценить мой дружеский порыв.
— А для каких — как тот чёрт, что зажимал её у подъезда, пока ты тут в ящик пялился? — мой весёлый тон совершенно не вяжется с предъявами, которые я бросаю совершенно постороннему мужику. — Это вы с тем белогривым мерином решаете, кто подходит вашей сестре, а кто нет?
— Ох, сучонок, ты меня выбесил, — рявкнул Тимон, а боковым зрением я ловлю резкое движение его руки.
Я быстро блокирую две очень неплохие попытки меня достать, а поймав удивлённый взгляд Тимона, ухмыляюсь и мысленно воспеваю хвалебный гимн Генычу. Отступаю на шаг назад, давая понять, что вовсе не собираюсь атаковать и с улыбкой произношу:
— Слышь, Тимон, ты не бери на свой счёт, мне просто очень повезло с учителем.
— Ка-ак ты меня назвал? — взревел сосед.
— Эм-м… Тимофей? — озадаченно спрашиваю я и в то же время мне смешно, потому что понимаю — ни хрена он не Тимофей.
Далее одновременно происходят две вещи — я открываюсь, протягивая руку для знакомства, а в рёбра мне прилетает подлый и очень болезненный удар. Уже по растерянному взгляду Тимона я понимаю, что действовал он на автомате — на «Тимофея» среагировал.
— Нежданчик… — сдавленно сиплю я и даже в мыслях не имею отвечать тем же.
Гораздо больше меня волнует другое — если Геныч пасёт за нами в глазок, то меня ждёт целая серия подобных плюшек, чтобы впредь исключить любой нежданчик. Подобный косяк с моей стороны мой друг воспримет как личное оскорбление.
Несколько секунд мы с Тимоном молча гипнотизируем друг друга. Я проклинаю свою расслабленность и невнимательность, о чём думает этот недовольно сопящий мужик, я не знаю, но неожиданно он протягивает мне раскрытую ладонь ребром вверх.
— Артём, — произносит он с особым нажимом. Вероятно, чтобы я, как следует, расслышал разницу между его именем и Тимофеем.
— Максим, — я пожимаю его руку и начинаю ржать.
Тимон хмурит брови и явно уже жалеет о своём примирительном жесте, а когда собирается что-то сказать, его губы внезапно расползаются в улыбке.
— П-придурок, — произносит он и тоже начинает ржать.
***
— Так, а сейчас я предлагаю выпить за дам! — Геныч многозначительно вскидывает указательный палец и быстро наполняет стопки.
— Ток что за них пили, — напоминает Тимон.
— Не за них! Это ты, Артемий, предлагал за прекрасных тёлочек, а среди них, как известно, всякие случаются: и «дам», и «не дам», и «дам не вам»… Короче, я за «дам»!
— Геныч, у тебя завтра бой, — напоминаю я.
— Брат, вот не буди моё лихо, пока оно тихо, дай нервы успокоить. Этот тост крайний, а потом будем с тобой удары отрабатывать.
— Я думаю, не стоит сегодня напрягаться, посиди лучше отдохни, — ухмыляюсь я.
— А кто сказал, что я отдыхаю? Бухать, Максимка, это тебе не спортом заниматься — тут, знаешь, сколько здоровья надо! Артемий, погнали!
Спустя час Геныч дрыхнет на моём матрасе, напрочь позабыв о тех, кому приказал раздеваться до безтрусов в ожидании его приезда.
— Надеюсь, мы договорились? — спрашивает Тимон.
— Ты боишься, чтобы твою сестрёнку не обидели? Я тебя услышал, но не подходить к ней даже не проси, она мне нравится.
— Завтра я заберу её из универа и увезу на несколько дней. У вас обоих будет время подумать. И имей в виду, Макс, — Тимон понизил голос, — я найду для Марты десяток аргументов против твоей кандидатуры. Возможно, ты отличный парень, но не для моей малышки.
Едва угасшее желание подрихтовать Тимоновскую морду вспыхнуло с новой силой.
— И как она только выдерживает вас всех троих? Небось, не знает, куда от ваших советов сдёрнуть. У вас ещё одной сестрёнки нет, чтоб Синеглазку разгрузить от вашей неусыпной заботы?
— Нет, — Тимон посмотрел на меня как-то странно, — больше у нас сестрёнок нет, поэтому забота о Марте не ослабнет, можешь на это не рассчитывать. Особенно сейчас, когда я познакомился с тобой и твоим замечательным другом Геннадием.
Тимон давно ушёл, время близится к утру, а от пятой чашки крепкого кофе бодрости ни в одном глазу — одна горечь, привкус которой подбирается к органам чувств. Умом я понимаю, что чёртов Тимон прав, не желая для своей сестры такого, как я. Я бы и сам не пожелал своей сестре такого счастья. Только фишка в том, что у меня нет своей сестры, но я очень хочу чужую.
— … Весна идёт, весне доро-огу-у-у! — уже, наверное, в пятидесятый раз за сегодня запевает Геныч.
К встрече весны мой друг подготовился, как к зимовке, забив мой новый холодильник продуктами так, что тот с трудом справлялся с охлаждением. Будучи очень щедрым, Геныч нуждался в постоянном контроле, иначе по доброте душевной мог совершенно опустошить карманы возле несчастной бабульки, сидящей с кружкой у церкви. А с призовых он был просто неудержим в стремлении одарить своих близких, а попытку возместить его затраты воспринимал как лютое оскорбление.
К счастью, близкими Геныч считал не многих. Даже сейчас осознаю, как мне повезло, несмотря на то, что мечтаю соорудить для него звуконепроницаемый кляп.
— Журчат ручьи-и-и, слепят лучи-и-и! И тает лёд и сердце та-ает! — завёл по новой Геныч.
Я подозреваю, что с похожими воплями по весне просыпаются медведи. Один из них сейчас готовит на моей кухне курицу по особому рецепту, пока я в ванной комнате подключаю новую стиральную машинку. Геныч уверен, что справился бы с этим гораздо быстрее меня, но я точно не смогу приготовить курицу, поэтому каждый из нас занят тем, что ему по силам.
— И даже пень в апрельский день… — друг прибавляет звук, когда я вторгаюсь на его территорию.
— Слышь, если ты сейчас не умолкнешь, соседи вызовут ментов. Далеко ещё до апреля, через месяц на природе споёшь, — увещеваю я, потому что голова уже реально начала гудеть от этого рёва.
— И даже пень в весенний день берёзкой тоже стать мечта… — Геныч поймал мой взгляд и резко заткнулся. — Вот вечно вы с Жекой не даёте мне раскрыть душу, и даже мама просит меня петь про себя. Где справедливость, Максимушка?
— Её нет, брат! Смирись, оперетта — это не твоё.
— Думаешь? Ладно, тогда бери нож и режь помидоры.
Петь Геныч прекратил, но по-прежнему продолжал мычать себе под нос навязчивый мотивчик, создавая удивительно позитивную атмосферу.
Несмотря на то, что по календарю весна наступила только сегодня, со мной она случилась два дня назад — февральским вечером во время грозы. И это был первый весенний день после затяжной лютой зимы, в которой я замерзал последние полтора года.
А ощутил бы я её вообще, не возникни на моём пути синеглазая девчонка Марта с незабываемой рваной дыркой на джинсах?
Сегодня я вспоминаю Синеглазку целый день — с той минуты, как проснулся и увидел на экране телефона «1 марта». Да, Марта у меня действительно первая и, надеюсь, единственная. И хочу верить, что моя.
С того памятного вечера Синеглазку я больше не видел. Тимон, чтоб его, выполнил своё обещание и спрятал от меня девчонку на все выходные. Куда? Да какая разница, если уже завтра ей в универ, а значит, вылазка подходит к концу. И теперь вразрез со всем трудовым народом я с нетерпением жду понедельника.
— Максимка, отлипни, наконец, от окна, а то ты эту несчастную помидорку в томатный соус уже превратил, — усмехается Геныч. — Щас ещё Жека с подзорной трубой подгребёт и вы уже вместе присядете, как две кумушки, и будете таращиться — он вверх, на соседнюю крышу, а ты вниз. Что ты её караулишь у подъезда, когда можно выйти на балкон и глянуть, не горит ли свет в соседней хате?
От неожиданного разоблачения у меня даже кровь прилила к лицу. Кажется, в последний раз я краснел, когда воспитательница в детском саду застукала нас в туалете со спущенными штанами. Тогда я пытался доказать пацанам, на сколько миллиметров они не дотягивают до права дружить с Анечкой Соколовой.
— Слышь, кухмейстер, обрати лучше своё всевидящее око на курицу, а то что-то горелым попахивает, — недовольно ворчу на дотошного Геныча.
— Вот не надо грязи, сынок. У тебя ещё рёбра не зажили, чтоб отцу Геннадию указывать.
Вот чёрт, он мне Тимохин хук, похоже, никогда не забудет.
— Геныч, скажи честно, если бы у тебя была сестра и она бы мне нравилась, ты был бы против, чтобы мы…
— Да типун тебе на язык, какая сестра? Боюсь, если бы несчастная крошка была похожа на меня, то из мужиков её любил бы только я. Так что помолимся, брат, за то, что у меня нет любимой сестры.
Звонок в дверь заставил нас обоих посмотреть на часы.
— Жека на вертолёте, что ли, добирался? Похоже, Геныч, всем не терпится вгрызться в твой куриный шедевр.
— Ну, пусть пока остужает лопасти и телескоп настраивает, — Геныч направился в прихожую встречать друга, а я снова уставился в окно.
Женькиной машины около дома не наблюдалось, и внутри трепыхнулась надежда — Синеглазка? Ну, а кого мне ещё ждать?
— О-о, пришла срамота — отворяй ворота! — громко прокомментировал Геныч, и в кухню вплыла Ирка.
— Я не понял, а что ты тут делаешь? — я даже не пытаюсь скрыть неприязнь.
Почему я раньше заводился от одного её взгляда, от каждого жеста, от запаха? Что в ней? Я внимательно сканирую худую высокую блондинку, и моему взгляду не хочется задержаться — не моё. А от приторно-сладкого парфюма возникает желание зажать себе нос. Подумать только, а ведь я всё это любил.
Ощущение такое, словно всё это было не со мной — дурацкие восьмёрки, глупые сообщения, ревность…
— Я соскучилась, Макс, — томно выдыхает Ирка, а её длинные тонкие пальцы беспокойно теребят шарфик.
Она очень старается выглядеть милой, но теперь я знаю, что у этого слова совершенно иное значение и Иркины уловки меня не вставляют.
— То чувство, когда ждёшь Деда Мороза с мешком подарков, а приходит пьяный батя с привязанной к шее бородой и без мешка — да, Максимка? — Геныч стоит у Ирки за спиной и корчит рожи.
— Было бы странно не встретить здесь тебя, Гена, ведь ты в каждой бочке затычка, — небрежно бросает через плечо Ирка, даже не удостоив его взглядом.
— А вот это поклёп! — возмущается Геныч. — Ты мою затычку к своей бочке-то не примеряй, она у меня разборчивая. А тебе уже пора, а то ты слишком тут загостилась. И, кстати, ключи от этой хаты можешь себе на память оставить, замок я сменил месяц назад.
— Я не к тебе, чудовище, — гаркнула Ирка, приближаясь ко мне. — Макс, неужели мы даже дома не можем поговорить без этой жуткой образины?
Я прекрасно знаю, что Генычу не впервой слышать оскорбления в свой адрес. К женщинам он лоялен и снисходителен. А поскольку мой друг не слишком разборчив в связях, то подобными эпитетами его регулярно потчуют недооцененные им барышни.
Но ещё я знаю, что не настолько он толстокожий, чтобы вся эта грязь безболезненно стекала по его мужественной физиономии. И не слишком весёлая улыбка — лишь подтверждение этому.
— Ирка, ты припёрлась ко мне домой, хотя тебя не звали и не ждали, — я стараюсь говорить спокойно. — И несмотря на то, что мне хочется придать тебе ускорение, я всё же прошу уйти самой и по-хорошему. И, кстати, благодаря твоим усовершенствованиям, Геныч рядом с тобой красавчик. Так что не стоит нарываться на грубость и ждать, когда тебя выбросят, свали сама.
— Какой же ты стал урод! — Иркин голос дрогнул и я почти пожалел о сказанном, но счастливое лицо Геныча стоило того, чтобы признать себя не джентльменом.
— Тебя проводить? — нетерпеливо спросил я, игнорируя оскорбление.
— Да вы все здесь конченые уроды! — заверещала Ирка и ломанулась к выходу, где столкнулась с только что вошедшим Женькой.
— Я запахан уже в лифте учуял, жрать хочу, — начал было Жека, но взглянув на Ирку, разулыбался: — Пацаны, а это что за трансвестит у вас тут?
— Козлы! — всхлипнула Ирка, выбегая из квартиры.
— Что посерешь — то и пожрёшь, моя лапушка! — ласково напутствовал ей вслед Геныч.
Три идиота! Моё настроение стремительно падало, когда я шёл, чтобы закрыть за бывшей дверь. И оно окончательно рухнуло, когда, выбегая из тамбура, Ирка чуть не снесла Синеглазку, только вышедшую из лифта в сопровождении Тимона. Оценить, откуда выбежала раскрасневшаяся блондинка, было совсем несложно, и по взгляду моих соседей я понял, что они сделали выводы. Неправильные выводы. Вот же, грёбаная карусель!