Глава 22

Алина

Отец приезжает вечером следующего дня. Один. Удрученно входит в дом и, кивнув мне наспех, приказывает.

– Сделай мне кофе, Амина.

– Мы не пьем его, – обрывает команды Герман. – Шиповник хотите?

Отец смотрит на моего мужа как на иблиса, сбежавшего из ада. Суетливо машет руками, словно увидел привидение, и, растерявшись, оглядывается по сторонам.

– Мне нужно поговорить с тобой наедине, Герман…

– У меня нет секретов от жены, – мотает головой муж. – И тут порядки устанавливаю я, – добавляет тихо, но твердо. Отец кивает, явно довольный таким ответом, и, зайдя в кабинет, недовольно косится на меня.

– Может, мне лучше уйти? – спрашиваю, чувствуя себя неуютно под отцовским взглядом.

– Останься, – рычит Герман и, указав мне на место рядом с собой на диване, берет мою руку в свои. Спокойно дожидается, когда отец плюхнется в кресло. Молчание затягивается. Если верить Моэму, то Джулия Лэмберт была непревзойденным мастером паузы. Вторым после нее я всегда считала Лиманского.

– Что же ты со мной делаешь, дорогой зять? – причитает отец, доставая какие-то бумаги из портфеля. – Как это по-русски называется… Беспредель?

Герман лениво тянется к пульту. Щелкает, включая плазму, висящую напротив, и, хмуро глядя на моего папашу, роняет мимоходом.

– Это не беспредел, дорогой Мурат. Вы сами оформили отель на мою жену. Наверное, хотели, чтобы он достался мне. Я расцениваю его как приданое. В нашей стране существует такая традиция. Жена приходит к мужу не с пустыми руками…

– Беспредель, Герман, – отец мотает головой из стороны в сторону. И больше он похож на китайского болванчика, чем на солидного бизнесмена и главу семьи. – Прошу тебя, не погуби. У меня же совладельцы есть. Они тоже хотят кушать свой булка с маслом.

– Насчет булок ты сам решай, Мурат. Тут я не специалист. Но я тебе сейчас покажу настоящий беспредел. И ты все поймешь.

Герман включает запись с флешки, и я с ужасом смотрю на рентгеновские снимки, подсвеченные специальной лампой. И даже могу различить на них свои поломанные ребра. Затем идут сканы выписок и каких-то врачебных документов. Спасибо Софье, что вычухала меня после избиения. Вернула к жизни и заставила ее полюбить ее. Что бы я делала без нее, моей души? Как бы жила? Уж точно не сидела бы сейчас с красавцем-мужем в собственном доме. А лежала бы прикопанной на пару метров в земле.

– Что это? – непонимающе глядит отец. – Какие-то снимки? Зачем они мне?

– Это экспертиза побоев, которые ты и твои сумасшедшие родственники нанесли моей жене. Я сделал запрос в интерпол. Ваши местные власти завтра выдадут документы, свидетельствующие, в каком состоянии в больницу привезли Алину. Когда тобой, Мурат, займется уголовный розык, никто не захочет иметь с тобой дела. А знаешь, почему? Нормальные люди не убивают своих детей. И если ты такое совершил с родной кровью, то что чего ждать от тебя остальным…

– Герман… пощади… – молит отец. Крупные капли пота бегут по лбу, потом по щекам и подбородку. Мурат, нервничая, вытирает лицо платком и смотрит на моего мужа умоляюще. – У меня семья. Ребенок больной… Вот, Амина, – он переводит хмурый взгляд на меня. – Ты даже не поинтересовалась, как поживает Нур!

– Мы живем в совершенном неведении о жизни этой ведьмы. И как-то не страдаем от этого, – зло бросает Герман и выжидательно смотрит на отца. – Если ты пришел поболтать о своей бабе, Мурат, вынужден огорчить, нам эта тема неинтересна. Говорят, она страшная, как атомная война. Я видел фотки в интернете.

– Что? – обалдело охает отец. А я, пряча улыбку, стараюсь сдержаться от смеха. Естественно, Герман даже не знает, как выглядит Нур, зато прекрасно осведомлен, как довести противника до бешенства.

– Нур Демир – самая страшная женщина планеты. Введи в поисковике, Мурат. Сам увидишь. Я вчера случайно наткнулся. Потом долго заснуть не мог. Кошмарами мучился. Как ты с ней только живешь?

Лицо отца покрывается багровыми пятнами. Он даже воздух пытается схватить губами. И от бессилия замирает в кресле. Смотрю во все глаза на человека, давным-давно ставшего для меня посторонним, и внезапно осознаю, что он не имеет ничего общего с холеным красавцем, забирающим меня на Мерсе из отеля Искандера. Будто на машине времени совершаю прыжок в прошлое. Сижу в прохладном салоне отцовского автомобиля, снующего по кривым горным улочкам. Вижу соседских ребятишек, играющих в мяч, и Тимура, спешащего к нашему дому.

– А как Тимур? Он жив?

Вопросы вырываются помимо моей воли. Покосившись на Германа, ожидаю его недовольного взгляда. Но неожиданно муж спрашивает оживленно.

– Кстати, семья этого мальчика до сих пор живет в вашем поселке? Никуда не уехали?

– Почти сразу, как пропала Амина, переехали, – разводя руками, громко пыхтит отец и, смерив меня неприязненным взглядом, бросает пренебрежительно. – Как тебе не стыдно, женщина! При муже и отце интересуешься бывшим любовником!

– У меня только один мужчина, отец. И это мой муж. А Тимур – детское увлечение. Мы с ним поцеловались пару раз. За это и поплатились. Меня вы оставили умирать в больнице. А его, наверное, убили!

– С ним поступили так, как он того заслуживал, – высокопарно бросает мой родитель. – Он опозорил нашу семью…

– Одним поцелуем? – снисходительно улыбается Герман. – Что-то я сомневаюсь… Подадим заявку в интерпол и найдем бедного Тимурчика. Живого или мертвого. Не переживай, дорогая. Его убийц отыщут…

Муж хлопает меня по руке и внимательно смотрит на нашего гостя. А тот уже близок к обмороку.

– Мы можем договориться на берегу, – миролюбиво предлагает Лиманский. – Или поплывем дальше? Я тебе и Айрату проблем накопаю на несколько уголовных дел. Выбесили вы меня, братцы кролики.

– Что ты хочешь? – бледнея еще больше, интересуется отец.

– Все очень просто, – усмехается муж. – В компании, на которой висит твой отель, учредитель уже поменял документы. Предоставил в налоговую новые. Завтра Алина продаст свою долю мне. И я пока посмотрю, как вы с Айратом будет выполнять мои предписания… Угомонитесь, значит, все останется, как и было. Продолжите бузить, или, чего доброго, решите меня шантажировать, выкрадете Алину или мою дочь, ваша собачья будка сразу уйдет с торгов. Это понятно?

Отец кивает, но я вижу, что простое движение головы дается ему с трудом.

– Второе, – произносит Герман, ощерившись. – Айрат платит штраф за сорванный бой и сваливает из страны. Пусть тренирует коз, если с людьми ладить не получается.

– Но я не могу за него отвечать…

– Найми ему няньку, охранника… пристегни к батарее наручниками. Мне все равно, Мурат. Я выдвигаю условия. Ты выполняешь. Подробности меня не интересуют. Как говорят у нас, на Диком Западе… проблемы негров шерифа не касаются.

Отец покорно смотрит на моего мужа, и я догадываюсь, что в этом бою победу одержал Лиманский. Но я прекрасно знаю отца. Он не потерпит такое к себе отношение. Перетопчется, если нужно. А потом отомстит. Будет улыбаться в глаза и делать гадости.

– В третьих, любые отношения между нашими семьями невозможны, – невозмутимо продолжает Герман.

– Почему это? – вскидывается отец. – Я хочу возместить Амине причиненный ущерб и общаться с внучкой.

– Исключено, – резко роняет Лиманский.

– Как же так? – никак не может понять отец. – Если мы уладим конфликт…

– Не уладим.

– Почему?

– Ты меня бесишь.

– А какие гарантии, что ты не продашь мою собственность?

– Да никаких, – пожимает плечами Герман. – Просто молись каждый день.

– А если мне придется продать отель или заложить для кредита?

– Плати заранее мне половину стоимости, и я поставлю подпись. Это крупная сделка, и без согласия учредителей ее тебе не провернуть. В любом другом случае эта недвижимость является страховкой.

– А если…

– Все. Вечер вопросов и ответов окончен. Всего доброго, Мурат Аминович.

Герман первым поднимается с места. Молча проходит через кабинет и распахивает дверь.

Мурат, не поднимая головы, собирает в портфель какие-то бумаги и, как двоечник, плетется к выходу. Слабый человек. Страшный в своей подлости.

– Зря ты так… Он не простит, – шепчу, когда за Муратом закрывается дверь. Я не чувствую жалости к этому человеку. Должна, но не могу уважать его.

– Он выполнит все мои условия. Наведет справки и поймет, что еще дешево отделался. Для него бизнес и бабки важнее. Да и я с него ничего не содрал. А стоило… Только из уважения к тебе, Алиненок.

Муж прижимает меня к себе, нежно целует в висок. А я на автомате вспоминаю тот самый момент, когда Герман назвал меня так в первый раз.

После свадебного застолья мы под утро возвращаемся домой. Нет, нормальные люди разошлись в полночь. А нас же тянет еще погулять…

– О чем задумалась? – спрашивает меня Герман. – Жалко папочку?

– Нет, – мотаю я головой. – Как после свадьбы мы оказались на Воробьевых горах, Герман?

– Так я тебя специально повез, – хмыкает муж. – Уж больно ты зажатая была. Вот мне и хотелось тебя расшевелить… Алиненок мой!

Наши лбы соприкасаются по привычке. Чувствую руку Лиманского на затылке, а потом его губы накрывают мои.

– Ты тогда сильно переполошилась, – смеется Герман. – Помню эти глаза по пять копеек!

– Ты тоже сдрейфил, – фыркаю я. – Вот и катал меня по всей Москве.

– Ну, может, и так, – улыбается Герман. – Я подумал, что вдруг слишком старый для тебя…

– А я боялась, что не подхожу тебе. Ты такой важный и красивый… А я – дикарка!

– Глупости, – вздыхает Лиманский. Обнимает меня и, прижав к дивану, начинает расстегивать мелкие пуговки на платье…

– Герман, – шепчу, убирая его руку. – Не сейчас. Настя еще не спит. Полный дом народа.

– Маленький стеснительный Алиненок, – произносит он жарко. – Сейчас запру дверь. Никто не войдет. Помню, как ты пришла ко мне в первый раз. Вся такая смущенная… И халат этот с кружевными рукавами… Я аж обалдел. Никого красивее тебя не видел!

– Да ты сразу полез снимать его, – смеюсь я.

– Боялся, что разорву, и тебя не хотел напугать, – вздыхает Лиманский и покаянно трет затылок. – Я дверь запру все-таки. Не дотерплю до ночи, малыш.

Смотрю на мужа и поражаюсь. Этот человек всегда добивается своего. Любым способом. Отец, вероятно, это понял и спорить не стал. Но если заручится поддержкой кого посильнее, может и отомстить. Зная Мурата, уверена – он так и сделает.

Герман неохотно выпускает меня из объятий и, кряхтя, как старый дед, направляется к двери. Но не успевает дойти, как она распахивается, и в кабинет мужа вламывается Дашка.

– Настя пропала, Алина Муратовна! – выдыхает она испуганно. – Я всего лишь на минуту отошла.

Напряженно переглядываемся с мужем. Слишком быстро прилетела ответочка от моего родителя…

– А ты где была? – набрасывается на няньку Герман. – Куда смотрела? Портос, твою мать, а тебя где носило?

– Я только на минуточку отошла, – повторяя, плачет Дарья. – А вернулась, Насти уже нигде нет.

– Ищем, – гневно бросает Лиманский. – Потом разберемся…

Муж выскакивает из комнаты и несется по всем комнатам. Орет «Настя!». Я за ним. От безысходности сердце пропускает удары и, кажется, вот-вот остановится. И желудок будто сводит холодной железной рукой. Но даже ойкнуть боюсь. Бегу вслед за мужем по дому. Поднимаюсь на террасу, слетаю пулей в спортзал. Пусто.

– Позвони отцу, – прошу я тихо. – Я отдам ему дурацкий отель. Пусть вернет Настю. Умоляю, Герман!

– Сейчас посмотрим камеры наблюдения. Тогда решим, – отрезает хмуро мой муж и, глянув в ноутбук, разводит руками. – Мурат вышел один. Сел в машину и уехал. Смотри Гляди, в салоне пусто…

– А где Фродо? – растерянно озираюсь по сторонам. Собака тоже пропала. А значит, мой дорогой папаша тут ни при чем…

– Спит где-нибудь, скотина, – гневно рычит Герман. И тихо свистит, подзывая к себе пса. Фродо – натренированный умник, знает эту команду и всегда срывается с места. Но не сейчас. Я все жду, когда крепкие собачьи лапы застучат когтями по паркету. Прислушиваюсь. Но ничего не происходит. Тишина.

Из своей комнаты прибегает Софья и молча замирает в дверном проеме.

– Это Мурат, – тихо шепчет она. – Нужно звонить Стасу и объявлять план «Перехват».

За то время, что я знаю Софью и ее любовника, он из полковника вырос до генерала. Развелся с женой и уже года три зовет Софью замуж. А та отнекивается под любым предлогом. Все убеждает меня, что хромая и старая никому не нужна.

Но сейчас, похоже, Софья готова отбросить прочь все свои обиды на давнего любовника и позвонить лично. Умолять… упрашивать.

– Сейчас буду, – рявкает в трубку Стас и, приехав минут через десять, врывается в дом. Обходит все комнаты, попросив Германа сопровождать его, а остальных домочадцев – посидеть где-нибудь в одном месте. Замираю в дверях кухни, выбрав самый лучший наблюдательный пост. Прислушиваюсь к шагам и разным звукам.

«Если Настю не найдут, я просто умру, – бьется в башке неотвязная мысль. – Спаси, Аллах!»

Сквозь витражи, отделяющие кухню от коридора, наблюдаю за двумя сильными мужчинами. Вижу, как на лице каждого залегают глубокие складки. Но вцепившись пальцами в лутку, не могу даже двинуться с места. Лишь когда Герман и Стас выходят на лестницу, несусь следом. И наткнувшись на спину Лиманского, вламываюсь в зимний сад. Муж глядит мрачно, но уйти не дает. Перехватывает мою руку, да так и держит мою ладонь в своей. Тепло мужниной руки успокаивает. И сердце колотится, как бешеное.

Как жить дальше, если ее забрали у нас навсегда?

«Аллах, мудрый и милосердный, не допусти, пожалуйста!» – умоляю на каждом вдохе.

– Дай мне телефон, – прошу Германа. – Я позвоню отцу. Соглашусь на любые его условия. Только пусть вернет Настю. Нужно договориться сейчас, пока ее не вывезли из страны.

– Аэропорты предупредили, – ощерившись, бросает Лиманский. – Твой папаша не всесилен. Сейчас осмотрим еще раз спортивный зал и подсобки. И если не найдем, Стас объявит тревогу.

Сдерживаюсь, чтобы не нахамить. Муж, конечно, совершенное создание Аллаха и все лучше меня знает. Вот только мы зря теряем время. Где потом искать дочь? Москва большая. Россия тем более…

Отхожу к окнам, около которых стоят мольберты и лежат стопкой эскизы. Только теперь они разложены совершенно не так. А на том, где изображен диван, покрытый искусственной тигровой шкурой, появились тонкие линии. Маленькая детская ручонка провела по ним пастелью. Когда мы уходили отсюда утром, Настя к эскизам не прикасалась.

– Герман, – вскрикиваю приглушенно. Одной рукой хватаюсь за горло, сжимающееся от сильного спазма, а другой протягиваю мужу лист картона с автографом дочки.

Мельком глянув на любимые каракули, Лиманский осматривается по сторонам. А я со всех ног бегу к небольшой деревянной лесенке, ведущей на чердак. Взбегаю по ступенькам и замираю рядом с запертой металлической дверью.

Рядом со мной тут же останавливается Герман. Толкает плечом дверь стальное полотно. Заперто.

– Портос, ключи от чердака, срочно! Бегом! – рычит в трубку. И громко свистит, зовя Фродо. А когда из-за двери доносится протяжный гортанный стон нашей собаки, я бросаюсь в объятия мужа. Не реву, стараясь держать себя в руках. Просто касаюсь лбом плеча Лиманского и замираю, боясь пошевелиться.

– Они там. С ней Фродо, – шепчет успокаивающе Герман. Гладит по спине. Но я боюсь даже вздохнуть. Жизнь останавливается, будто кто-то нажал на кнопку «пауза». Съеживаюсь в объятиях мужа и молюсь, считая минуты, когда увижу свою дочь целой и невредимой.

Дергаюсь, когда Герман выхватывает ключ из мясистой лапищи запыхавшегося Портоса. Открывает захлопнувшуюся дверь и подмигивает мне, когда щелкает замок. Толкает толстую металлическую дверь, распахнув ее, замирает на пороге лишь на секунду, а потом бросается к дочери, спокойно спящей верхом на Фродо. Пухлые ручки обнимают крепкую собачью шею, а наш грозный пес не смеет пошевельнуться.

– Эта красотка нигде не пропадет, – смеется хрипло. Падаю на колени рядом с мужем. Слегка дотрагиваюсь до маленькой ладошки.

– Спит моя сладкая, – шепчу, беззвучно заливаясь слезами.

Герман осторожно поднимает Настю со спины Фродо и, уложив ее себе на руку, как в колыбели, другой обнимает меня.

– Отменяй тревогу, Стас, – хрипло смеется он. И я вижу, как на лбу любимого застывают мелкие бисеринки пота. – Нужно Фродо купить отборной вырезки, а чью-то маленькую попу отшлепать…

Намного позже, когда муж возвращается к нам в спальню и устраивается с другой стороны кровати, я приподнимаю голову и приставляю палец к губам. Анастасия Германовна спит посредине нашей кровати. И нам с Лиманским остается только тесниться по бокам. А в ногах на полу, растянувшись, храпит Фродо.

– Удалось узнать, как она туда попала? – еле слышно шепчу Герману.

– Представь себе, нет, – пожимает он плечами. – Горничные выносили туда какие-то коробки и оставили дверь открытой. Видимо, Настя и забежала вместе со своим защитником. А потом дверь захлопнули, не посмотрев.

– Это вина Даши… – вздыхаю, тщательно подбирая слова. Достойные женщины не ругаются матом. А сейчас мне хочется крыть самой грязной и отборной бранью.

– Я уволил ее, – скривившись, сообщает Лиманский. – Портоса тоже. Достали со своей греблей… Пусть теперь под кустами пыхтят…

– Мамочка, – сквозь сон стонет Настя.

Герман затихает на полуслове. А я, обняв дочку, тихонечко напеваю ей колыбельную.

– Ты здесь? – спрашивает, встрепенувшись, ребенок.

– Здесь, любовь моя. И папа тоже, – шепчу ласково, а самой подумать страшно, что пережила маленькая девочка, оказавшись одна на чердаке? Хорошо, хоть Фродо оказался рядом.

Завтра брошу все свои дела. Заеду на Даниловский и куплю Фродочке парной телятинки. Заслужил мальчик! Действительно, заслужил!

Но ни на следующий день, ни через неделю я никуда не могу выйти сама. И хоть отец убеждает, что больше никогда не причинит мне зла, но я ему не доверяю. Видимо, там, в Эргонио, отец и Айрат выбили из меня доверие.

Тут я согласна с Германом. Человек, способный совершить насилие, может снова преступить черту. Поэтому никаких семейных отношений. И если разобраться, только отель связывает нас, и ничего больше. Зря, конечно, мой муж придумал такую схему. Но ему другого выхода не оставили.

Я провожу целые дни с Настей. Даже езжу с ней к заказчикам. Дочка боится оставаться одна и не отпускает меня от себя. Так и спит в нашей кровати, к неудовольствию Германа.

– У нас новый клиент, – тянет задумчиво за ужином Лиманский. – Полный фарш хотят. От капитального ремонта до расстановки мебели.

– Странные люди, – пожимаю я плечами. – Самое интересное и пропускают…

– А мне, наоборот, такие клиенты больше нравятся. Пусть еще приходят! – усмехается Герман, накладывая себе в тарелку омлет. – Только тебе придется к ним съездить, Алина, – добавляет недовольно. – Такие распальцованные, блин! Хотят видеть дизайнера лично. Настю днем спать уложишь и поезжай. Я Майка попрошу надежного парня в охрану дать…

– Хорошо, Герман Владимирович, – киваю я. – Как скажете…

– А с хатой на Бауманке что?

– Я немного задержалась с проектом. Светильники меняем. Клиентку не устраивают.

– Почему? Предложи ей другие… В чем задержка?

– Я забыла, Гера, – бурчу, шутливо сжимая плечи. – Уже передала ей несколько на утверждение…

– Почему забыла? – рыкает муж. – Это деньги, Алина…

– Так бывает, когда спишь с директором, – фыркаю я и тянусь к мужу с поцелуем.

Герман, улыбаясь, притягивает меня к себе и чмокает в нос.

А через несколько часов, подъехав к знаменитой Московской высотке, вместе с охранником Сашей мы заходим в подъезд.

– Пропуск выписан только на одного человека, – останавливает нас злой консьерж (или консьержка, как ниже в тексте). – Алина Муратовна Лиманская…

– Оставайся здесь, – говорю я телохранителю. – Тут и муха не проскочит.

«А Айрат тем более», – усмехаюсь мысленно. Оглядываюсь по сторонам, замечая статуи и лепнину. Об этих домах мне когда-то рассказывал Герман и даже водил на экскурсию в гостиницу «Украина». Но как же интересно посмотреть все самой!

Жадно рассматриваю мраморный пол, затем – тяжеловесные колонны и роспись на потолке. Тут живут люди. Серьезно?

В современном бесшумном лифте поднимаюсь на девятый этаж и, ступив на паркет, устланный в коридоре еще в пятидесятые, подбегаю к окну. Гляжу вниз на панораму города и жалею, что приехала сюда сама. Без Германа.

Красиво, аж дух захватывает!

Резко поворачиваюсь, услышав сзади дыхание, и с ужасом натыкаюсь на знакомое лицо.

– Привет, красавица, – хмыкает злой и усталый человек, доставая из кармана нож. – Вот и встретились.

– Зачем я тебе? – вздыхаю, понимая, что попалась по крупному. Никто меня не отпустит. И эта встреча может стать для меня последней. Оглядываюсь на город, ставший мне родным. И даже замечаю шпиль МИДа, такой родной и знакомый.

– Идем со мной, – шипит мой похититель и, схватив за руку, тянет в сторону одного из коридоров.

– Отпусти, пожалуйста! Герман тебе заплатит…

– Не смеши, – смеется хрипло. – Твой муж вытер об меня ноги. Теперь моя очередь. Пусть помучается гад.

Снова и снова пытаюсь вырваться. Кричу в голос. Где-то здесь должна быть квартира моих клиентов. А там они, рабочие… Кто-то должен выйти на шум.

Но кулак, прилетевший мне в ухо, гасит крик на выдохе.

«Мне нельзя умирать. У меня Настя…» – думаю я, теряя сознание.