Глава 1. Гроза и буря

Когда у тебя есть всё, единственное чем ты не можешь повелевать — это собственное настроение. Вот и Джанибек — вальяжный, самоуверенный наследник валорский, день за днём ловил себя на том, что испытывает РАЗДРАЖЕНИЕ.

Сначала лёгкое и малозаметное, словно укус насекомого, оно отчего-то не спешило проходить. Что-то отравляло его весёлый нрав, лишало вкуса к жизни. Заставляло хмуриться и рявкать на слуг. И он был бы рад признать упадок настроения, но это было следствием того, что он не может избавиться от постыдной слабости. Не может заставить себя перестать.

Дорогу на Изборск в ту ночь Джанибек преодолел с такой скоростью, будто за ним гналась свора озлобленных шайтанов. Разразившийся холодный ливень нещадно хлестал по лицу и плечам, да ещё превратил дорогу в разъезжающуюся под ногами жижу, в которой то и дело поскальзывались кони. Пронизывающий ветер яростно трепал полы плащей, стараясь пробраться под кожу и выстудить кости. Лес по краям дороги выл и стонал, уныло скрипел стволами деревьев. Шуршал и вздыхал безрадостно. Будто беду какую оплакивал али кликал.

Проклиная всё, на чем свет стоит, Джанибек рвался вперед, с остервенением и злым упрямством. Его жеребец — далеко не лучший в отцовских конюшнях, был всё одно на голову лучше и выносливее. Оттого добрался он до Изборска первым, пришлось дожидаться слуг под крышей первого попавшегося домишки. Злобно рявкнув, будто парни виноваты в плохой погоде и конях, Джанибек снял первую попавшуюся гостиницу. Маленькая затхлая комната, бочка вместо купальни… Не тогда ли он впервые испытал раздражение? Или немного позже, когда искупавшийся и сытый завалился на кровать, чтобы поспать. Но вспомнил про книжицу, что случайно осталась с ним. Ухмыляясь, взял в руки, открыл на первой попавшейся странице и… пропал. Очнулся, только когда огонь свечи начал несмело дрожать на кончике догорающего огарка. Что за напасть? Там же глупые девичьи грёзы и не более того! Но там были стихи…

Отбросив книжицу, Джанибек задул огарок и нырнул под одеяло. Нужно поспать и перестать отвлекаться на глупости. Но сон не шёл. Перед внутренним взором стояли безжизненные голубые глаза, а пальцами он, словно наяву, ощущал влагу из рассеченных ран на белоснежной спине.

— Я — прав! Я каганчи валорский и я всегда прав! — злобно процедил и стукнул кулаком подушку.

Отогнал жалящие воспоминания и попытался заснуть. Беспокойно ворочался сбоку на бок, вскидывался внезапно, словно что-то выдергивало из сна, заставляя раз за разом со стоном опускаться на подушки. Да что за ерунда?!

Утро не принесло ни хорошей погоды, ни хорошего настроения. Одно радовало — после мази конь у Вахира почти перестал хромать. Видимо всё же не повредил связку, как они опасались поначалу.

В Изборске, маленьком городишке, больше похожем на большую деревню, делать не чего было. Оттого, прикупив припасов, валорцы выехали на дорогу, чтобы вернуться в Миргород. Так решил хозяин.

В пути ничего особенного не происходило, даже разбойники, как назло, обходили их скромный отряд стороной. Душу отвести было не на ком. Слуги, зная крутой нрав каганчи и видя его хмурую физиономию, старались молчать да лишний раз не попадаться на глаза. На привале, насмехаясь над предыдущей беспокойной ночью, каганчи вновь достал книжицу. Сейчас он разнесёт её в пух и прах! Глупые строчки наивной девочки.

Открыл на последней исписанной странице.

Разве любовь кричит о себе?

Только когда её убивают.

Кем же ты будешь в этой борьбе?

Тем, кто кричит или уничтожает?

Смуглое лицо растерянно вытянулось. Откуда она могла знать? Разве может совпадение быть настолько точным? Захлопнул книжицу и раздраженно уставился на костер, пытаясь взять себя в руки. Посидел некоторое время и вновь схватился за кожаный переплет. Допустим, одна случайная запись смогла задеть его за живое. Но остальное-то — глупая ерунда! Наверняка банальные «слёзы-розы». Какие толковые мысли могут быть в семнадцать лет? Да ещё у женщины!

Перелистнул несколько страниц. На них Смирена раздумывала о… денежной реформе в Валористане. Из-за большого количества мелких монет, составляющих какую-то часть золотого дирхама, что усложняло торговлю. Ну… допустим. Он и сам об этом задумывался, даже с отцом пытался говорить. Но тот со стариковским упрямством встал рогом. Ла-адно, что ещё?

Говорят, неощутимые привычки прирастают к нам быстро и намертво. У Джанибека таковой стало ежевечернее чтение Смиренкиной книжицы. Ухмыляясь, он нехотя открывал её на каждом привале, но поглощал строчку за строчкой.

Как-то раз взбеленился, когда понял, что с нетерпением ждет вечера. Получается — впал в зависимость от страниц, исписанных ровным округлым почерком? Ни за что! Никто и ничто не могут его подчинить. Весь день Джанибек был чернее тучи, вечером на привале завернулся в плащ и угрюмо смотрел на огонь. Чем занять этот глупый вечер? Слуги попытались развлечь беседой, но господин отвечал колко и ехидно. Раздражало всё! Встал, чтобы никого не видеть, и заодно размять ноги. Походил неподалеку от костра, чувствуя себя круглым дураком, который за каким-то шайтаном бросит в лесу впотьмах. Услужливая память вспышкой напомнила, как недавно он крался по лесу, чтобы увидать русалку с гривой ослепительно-золотых волос. Тьфу ты!

Вернулся в лагерь и улегся на лежанку. Раз нечего делать — значит будет спать! Нужно выспаться, как следует, перед завтрашним днем. А в голове строчки кружатся. Шайтан побери его цепкую память. Надо срочно отвлечься! Надо подумать о женщинах. О его любимых наложницах, что ждут в Алтын-дагаше. У них мягкие, податливые тела и нежные умелые губы. Те, которые дарят наслаждение, а не повторяют неумело… Да что ты будешь делать!

Злобно ворочался с боку на бок, стараясь вспоминать всё, кроме… А потом поймал себя на том, что, провалявшись у костра, вновь читает проклятую книжицу! Не смог даже вспомнить как достал её. Заколдованная что ли?

Изо дня в день Джанибек пытался рационально разобраться в происходящем. Уверенность в собственной правоте боролась в его душе с чем-то иным. Он даже не сразу смог понять, что за странное, беспокойное чувство. Кто бы мог подумать — жалость! А он-то думал, что и знать не знает про такое. Но чего именно было жаль? Изящной атласной спины, изуродованной бордовыми лопнувшими рубцами или саму княжну? Её пустые, безжизненные голубые глаза или разбитую вдребезги первую любовь?

Ой, можно подумать в Миргороде мужи жён своих и детей не бьют! Наверняка с ней такое бывало и раньше. Целое представление устроила, чтобы… Чтобы что? Чтобы подчинить себе и посадить на короткий поводок. Вот только барсы не приручаются.

Отчего он вообще решил так серьезно отнестись к этой книжице? Даже если есть там пара-тройка толковых мыслей, следует смотреть на неё, как на любопытное чтиво неизвестного автора. Прочесть, а потом забыть и жить дальше. Даже если у автора живые ярко-голубые глаза.

Против воли раз за разом мысли возвращались к княжне. Как она там? Сумела ли помочь подруге или вскорости вернется ни с чем в Миргород? Догадается ли первая пойти на примирение? Всё же есть что-то необыкновенно приятное, когда тебя так любят. Хотя в его случае — и не может быть по-другому. Его женщины обязаны его любить.

Вот только возвращение каганчи в Миргород было малоприятным. Не пойми что за происки злых сил, но в столице он встретил сестру! Был настолько изумлен, что не сразу осознал поведение самого князя Велеслава, который за каким-то шайтаном оказался возле Мири! А вёл себя с ней будто со своей женщиной! Которую познал и пробовал неоднократно. Так ещё узнав, что сестра замужем, опалил яростным взглядом и ушёл резкими злыми шагами. А сестра ударилась в слёзы. Это было ещё горше, потому как одарённая сильная сестренка не плакала с похорон матери.

Джанибек утешал сестру, а у самого клокотало от ярости. Да как этот князь посмел! С его сестрой! — как с дворовой девкой. А теперь, выходит, ещё и бросил?! На куски его разорвать и голову с плеч! Слёзы Мири жгли камзол и сердце. И если бы не белоголовый шаман Драгомир — неизвестно чем бы всё закончилось. Вспыльчивый нрав каганчи требовал немедленного отмщения. А вместо этого — новый страх: жених сестры, половецкий хан умер, пока свадебный караван с поддельной валорской невестой ещё был в дороге. Его следовало срочно остановить, иначе сестре грозила неминуемая казнь. Вот только расстояние до каравана — недели пути… Нет в мире таких коней, даже в конюшне кагана.

А дальше всё закрутилось как в бешенном колесе ярмарочного жонглёра. Белоголовый увёл каганчи в лес, а потом… что-то сделал с окружающим пространством, отчего деревья замелькали перед глазами, как после дикой пьянки. Желудок сдался первым и оставил без завтрака и самолюбия. Джанибек стоял на четвереньках и проклинал всех миргородских шаманов вместе взятых. Одного — в особенности, потому как тот заставил пройти через колдовство не единожды. Ещё и насмехался — мол сестра покрепче будет. И в серых грозовых глазах мелькало что-то такое, что становилось понятно — намеренно не облегчает состояние своего попутчика. Будто мстит за что-то. Или за кого-то.

Поддельную невесту, которая служанкой сестры оказалось — забрали из свадебного обоза и немедля отправились обратно. Едва вернулись в Миргород — более страшная напасть, от которой служанка завыла белугой — Мири умирает. Говорящая с тьмой уходила туда, откуда её сила. И ничто в мире не могло помочь. Миргородский князь с перекошенным лицом ворвался в покои к той, что отверг. А в глазах ярость пополам с лютой тоской. Бросился к беспробудно спящей Тамирис, а Джанибек, почувствовал, как собственное сердце в тиски сжимает. Столько любви и нежности было в каждом слове, каждом вздохе князя. Именно так свою женщину любить нужно. Только так, с надрывом, вынимая собственное сердце из-за рёбер и можно спасти.

Выставил всех из опочивальни Драгомир, только князя и жену свою, огневую деву, оставил. В другое время возмутился бы Джанибек — виданное ли дело! Незамужнюю девушку в одной комнате с мужчиной оставлять. И никого из родных рядом. А тут… Ежели нет другого выхода, на всё пойдешь, любые обычаи, себя отринешь — лишь бы спасти.

Мать князя — Дивляна усадила каганчи за стол, а у него душа на куски рвётся. И чувство полнейшей беспомощности сжимает горло. Вот он — наследник валорский, сильный умный, изворотливый — а сидит в соседний комнате и бессильно сжимает кулаки. Потому как кто-то другой сейчас за жизнь его сестры борется. Тот самый князь, что растоптал её сердце. Разве можно простить такое?

В любом другом случае — ни за что! Но сейчас, ежели сумеет князь спасти его сестрёнку, его маленькую райскую птичку — то наступит каганчи на свою мстительность. Через себя переступит и простит. А голос ехидный в душе: «А надо ли князю твое прощение? Если бы узнал, что ты с ЕГО сестрой сотворил — тут не вира[1], тут война может начаться». Ибо дорожат миргородцы своими женщинами, равными себе считают. И плевать хотели на чужие замашки и традиции.

Н-да, выходит погорячился он тогда в таверне? Не только княжны вина была? То ли от переживаний за сестру, то ли в чувствах был смятенных, да только выложил Джанибек о происшедшем княгине. О том, как от его руки пострадала Смирена. Обожгли гневом прекрасные очи Дивляны, да так, что до печёнок пробрало. Но тут же опустила она взгляд, обдумывая ситуацию. Только пальцы в перстнях меж собой сцепила.

— Что ты намерен делать, каганчи? — глухо спросила.

— Я не буду разрывать помолвку. Это вызовет ненужные толки.

— Если князь узнает — будет война, — заметила княгиня, — дай мне слово, что никогда не сделаешь подобного с моей дочерью. Руки не поднимешь, словом не обидишь. И я не скажу о твоём позорном поступке сыну.

— Ваши мужчины совсем не бьют женщин? — удивился каганчи. Что в этом такого? Хозяин, когда поучает скотину — может её стукнуть. Это ж для её же блага! А женщина… Умение разговаривать не делает её равной мужчине.

— Нет, конечно! Бить ту, которую тебе Боги в жёны даровали — позор! Если об этом узнают родные женщины — они ноги переломают такому горе-мужу. Еще и волхвы добавят. А если отец замахнется на дочь — то мать первая разорвет на куски. Ибо растит жену и мать будущую.

— Я не знал, — задумчиво заметил Джанибек, — но она вела себя слишком вольно…

— Она вела себя так, как принято у нас. По нашим законам. И не видела в том никакого непотребства. Тебе не следовало с ней так сурово.

— Княжна должна была научиться смирению! Это главное качество для наших женщин.

— Для ваших — да. А для наших главное — любовь мужа. Ради любви девушка изменит свой нрав. Если её муж ласков с ней, она всё сделает радостью. Через колено нас не сломать. Никогда.

Мягко увещевала Дивляна, разъясняя, что не так каганчи сделал, и одновременно дочь защищала. Во многом был он не согласен, но предпочел не спорить с княгиней. Может и есть в её словах зерно истины, позже подумает. Вполуха слушал Джанибек, ибо душа рвалась и болела о сестре. Как там его маленькая райская птичка?

И ведь смог Велеслав! Пусть и могуч шаман, но и сам князь не сплоховал, из тьмы вытащил. Неведомо как — но смогли они! Когда Драгомир под руку с женой из опочивальни вышли — даже боязно стало. Видать по полной выложился, ибо серым было лицо, и тёмные круги под глазами — будто не менее трех дней не спал. Да и огневка его бледна была, только искры в глазах полыхали, будто огонь изнутри рвется.

— Вернул он её, — глухо заметил волхв, — не будите их пока.

Вскочили собеседники, с благодарностями бросились. У княгини сами собой слезы брызнули из глаз.

— Озолочу! — выкрикнул каганчи.

— Зачем мне твое золото? — хмыкнул Драгомир, — не для тебя, а для друга старался. Ты прости, княгинюшка, потом всё. Жене моей отдохнуть надобно. Много сил истратила.

— Я ж не особо… — начала было пепельноголовая, да только не стал Драгомир её слушать, мягко и бережно обнял одной рукой да повел прочь. А Джанибек с удивлением наблюдал каким нежным мужем может быть насмешливый шаман. Не стыдится своей любви к юной жене, а наоборот даже — не жалеет горячих взглядов и ласковых слов. Неужели у миргородцев правильным считается, когда мужчина не скрывает своих чувств? Не изображает холодность на людях? Странно как.

Думал Джанибек, что когда живую и невредимую сестру в объятьях сжал — закончились беды, да только не тут — то было. Видимо бескрайнее Небо решило испытать валоров на стойкость.

Первым испытанием стало возвращение из Вышеграда Яры и… Смирены. Пока миргородская волчица обнимала истосковавшегося мужа, каганчи внимательно смотрел на свою невесту. Похудела, будто бы даже осунулась. Но не испортило это её. Скулы стали выше, лицо благороднее. Вот только взгляд острый, без былой теплоты. Глянула на него вскользь, будто на место пустое. Лишь чутка нахмурились тонкие брови. Неужели ещё досадует? Неужели не подойдет даже? У них в Валористане всегда женщина идет на примирение, какой бы ни была причина для ссоры, кто бы ни был неправ. Хотя, разве мужчина может быть не прав?

А тут… Внутри недовольно оскалилось задетое самолюбие. Как так-то? Не замечать его, когда в книжице каждая строчка любовью дышит! Да только холодны сейчас светло-голубые глаза, ни капли тепла в них нет. Радостью они загорелись, только когда брат венценосный объятья раскрыл. Тут уж и смех, и улыбки… Досада уколола где-то внутри, видать на лице это отразилось, ибо сразу сестрица заметила. Всегда внимательна, ум острый.

— Твоя невеста? — шепнула Тамирис.

— Была. Она разорвала помолвку, — деланно-спокоен голос, а глаза смотрят в сторону. Иначе углядит сестрица ненужное. С её-то даром!

— Что? Почему?

— Это наше с ней дело.

А что тут скажешь? Он и князю те же слова сказал. Мол — каприз девчонки малолетней, а он все договорённости соблюдать намерен. Пусть побрыкается пока светлокосая, повзрослеет заодно.

— Отец знает?

— Нет, пока не говорил. Если спросит, скажу, что не тороплюсь и жду взросления юной княжны. Спать с детьми не в моих привычках.

— Помощь нужна?

— Нет.

Никогда Джанибек не просил помощи и на этот раз не будет. Да и что, не справится что ли с молодой девчонкой? С его-то опытом?

Странный всё ж таки этот Миргород. Будто создан на погибель валорскую. Всяк из его народа, кто попадет сюда — рано или поздно себя теряет. Взять хотя бы сестрицу! Всегда Мири с норовом была, а здесь — так и вовсе, будто иного воздуха глотнула. Щеголяет с непокрытой головой, да в этих проклятых узких брюках и бровью не ведёт. А ведь должно по обычаям и юбку длинную, и лицо закрыть. Пробовал было увещевать мягко — так на смех подняла! Мол, ставлю валорский шатёр посреди миргородской избы. И ведь сладу с ней нет, князь целиком на её стороне, кивает и глаз не сводит. Особливо, когда сестра ещё и за руку разрешает себя взять. Виданное ли дело — невесты касаться?! Да только видать не просто ножками сестры любуется князь, а… вроде как соглашается, чтоб по её было. Раз за разом. Радует не подарками, а свободой? И от этого Тамирис его ещё больше любит. Эвон, как цветёт с ним рядом, глаза пуще самоцветов горят.

Хм… а когда Смирена успела прошмыгнуть мимо него? Вроде только видал кончик светлой косы — а исчезла, словно солнечный луч на горизонте. Всё же придется с ней объясниться, чтоб взялась, наконец, за ум.

Да только планам этим не суждено было сбыться, ибо в игру вступила иная сила. Получив почтового сокола с письмом о желании миргородского князя жениться на Тамирис, под стены города самолично с войском прибыл каган валорский. А по совместительству — отец. Единственная дочь всегда была главной отрадой, оттого не намерен каган отдавать её самоуверенному Велеславу.

Всем досталось в этом противостоянии упрямых и сильных мужчин, едва до войны не дошло, Миргород в осаде стоял, ополчение на севере собирать начали. Да только умудрились как-то сговориться два непримиримых упрямца. Не говорил отец о том, но смягчился отчего-то, вместо войны да казней велел готовится к свадьбе. Помолвку провели по валорским обычаям, чтоб недовольного отца умаслить. Ибо свадьба уже по-миргородски будет.

И всё бы ничего, да только уговорила Яра его, Джанибека, провести состязание меж личной гвардией кагана и дружинниками. Мол, пусть померяются силушкой богатырской, да горожан повеселят. Чтоб перестали валоров, и заодно, Тамирис — княгиню будущую, опасаться.

Ради сестры согласился, но сколько раз потом пожалел об этом! Хотя что, скажите, плохого могло произойти? Воины бьются, горожане на лавках глотки за своих дерут. Всем хорошо и весело. Даже если проигрывают в состязаниях валоры — так то пусть у нур-бейлюка, старшего над стражниками, голова болит. Ибо недолго ей на шее сидеть. И он, Ришад, не хуже других это знал. Оттого прямо с высокой трибуны спрыгнул на ристалище, чтоб хоть одну битву выиграть, часть позора перед каганом смыть. Хотя, по правде говоря, победа сия была бы так себе — больно противник Ришаду попался хилый: парнишка в шлеме худой, будто кипарис прибрежный. Ножки как у косули, руки тонкие. Что за дружинник такой? Али потешаются над ними миргородцы?

Джанибек, сидя на трибуне, поначалу насмешливо улыбнулся и предложил поднять ставки. Мол — легче легкого выиграть получится. Но потом заволновалась Яра — ибо тоже не поняла, кто от миргородцев на ристалище вышел. Смутное беспокойство заворочалось в душе. Странное что-то происходило, а чуйке своей он всегда доверял. Сейчас же она орала дурниной. Не понимая что происходит, встал Джанибек рядом с Ярой, вцепившись в перила. Хмуро вглядывался, пытаясь углядеть лицо. С разрешения князя и кагана странная битва началась.

Хоть и уговорились биться не до смерти, да только Ришад, озверевший от проигрыша его людей, хотел снести мальчишку, чтоб упал тот, как колос под серпом острым. Победа нужна во что бы то ни стало! Вот только лёгкий с виду триумф раз за разом ускользал из рук. Парень ужом вертелся на земляной арене, уворачиваясь от ударов и нанося острые уколы в ответ. Тишина испуганная повисла над зрительскими скамьям. Никто не верил, что мальчишка выстоит. Очевидно же, что силы неравны. Эвон валор этот смуглый здоровущий какой. Зашибёт! Как пить дать — зашибёт!

Почетные гости на высокой трибуне дыхание затаили. Кто кого? Если порезы да ссадины парнишка терпел, лишь поджимая губы, то один удар, хоть и по касательной, но пропустил. От усталости не успел увернуться толком. Знатный удар — откинуло его спиной назад, да так, что шлем слетел с головы. А там… Золотая коса, второй которой нет во всем Миргороде!

Джанибек сам не понял как, перемахнув через перила, оказался на арене. Страх и ярость клокотали за грудиной.

— Ты совсем разум потеряла? — взревел не своим голосом. А в голове вспыхнуло мучительное:

Ты — опора моя, ты — скала,

На которую я обопрусь.

Где и кем бы я не была.

За твоею спиной остаюсь.

Вот только не смотрела Смирена на него. Подсечкой уронила огромного валорца оземь и гибким движением прижала меч к горлу. Тот, не в силах смириться с утерей победы, что была так близко, попытался ударить широкой частью клинка. По лицу попал, вскрикнула княжна коротко, но не выпустила из захвата, пока судья победу не присудил. Только после этого, тяжело дыша, поднялась на ноги.

— Ты…! — подлетел к ней озверевший Джанибек. — Ты что творишь?!

— У тебя забыла спросить, — фыркнула Смирена, осторожно ощупывая распухающую скулу. Болит, зараза, как пить дать синяк будет. Матушка разворчится…

— Ты поранилась… — заметив рану на нежной коже, смягчился мужчина. — Давай помогу.

— Нет! Мои раны теперь тоже не твое дело. Ты мне никто, понял? — холодом обдали голубые очи.

— Да я тебе..! — хотел же сказать, что от чистого сердца помощь предлагает.

— Что? Повторишь? Ещё раз? — опасно сузила глаза. А рука сама собой сжала рукоять меча.

Играя желваками, каганчи опустил глаза. Да уж, княжна знала, как ударить словом. Её хладнокровию можно было только позавидовать — растет девочка, взрослеет. Вот только почему укол совести на сей раз не хуже кинжального вышел? Что изменило его? Страх за собственную сестру или то, как свободно она расправила здесь крылья?

Злость и нежелание прилюдно выяснять отношения погнали Джанибека прочь с ристалища. Главный зритель — отец, не должен знать, что между сыном и его невестой что-то происходит. Иначе обязательно влезет со своей любимой забавой — поиграть чужими чувствами. Нет уж, лучше вернуться на почетную трибуну как ни в чем не бывало. И не забыть натянуть равнодушно-насмешливое выражение лица. Вот только каган по-прежнему смотрит испытующе, словно видит насквозь. Скорее бы убраться из этого несносного Миргорода!

Яра… Ох, Яра и зачем ты остановила опозоренного нур-бейлюка? Перерезал бы себе глотку — и дело с концом. Но эти миргородцы до смешного не любят проливать кровь понапрасну. Вот и сейчас… Выбила меч, зажала особым ухватом и стребовала с кагана никчемную жизнь Ришада, взамен пообещав отправить своего человека, чтоб научил гвардию сражаться, как надобно. Если бы не Мири, что торопливо шепнула что-то на ухо — ни за что не согласился бы каган. Слишком был зол. А так… Пусть будет как просит миргородская волчица. Все знают, что ей ни от кого отказу нет. Видать и она это знает, оттого выпросила у кагана особые защитные меры. Ибо не любят чужаков в Валористане, особенно во дворце. Удивительно, но правитель был головокружительно щедр и выдал невероятное! — золотую тамгу с личной печатью. Вещица сия вводит её носителя не в ближний круг, а в семью правителя. С невероятными правами и гарантиями.

«Повезёт же какому-то дружиннику», — ухмыльнулся Джанибек. Вот только ухмылка сползла с лица, потому когда золотой медальон оскалился на груди у ещё не отдышавшейся Смирены.

Чувствуя, как ярость, слепая и беспощадная, затапливает с головы до ног, Джанибек вскочил и вышел вон. Ненавижу этот город!

Удержала Смирена лицо, лишь чуть-чуть удивленно поднялись брови. Матушка, наверняка гордится дочкиной выдержкой. Ежели только про выходку её не вспоминать. Но ведь победила же и кого! Сама себе доказала. Да не только себе!

Вот только вопрос-то в голове крутится, свербит до зубовного скрежета. Хотя, командир всегда знает, что делает. Закон это непреложный, который не раз Ярины подопечные на себе спытали. Оттого терпела княжна, только когда на княжий двор въехали, прихватила воительницу за рукав, по старой детской привычке:

— Командир, зачем?

— Что именно?

— Зачем ты хочешь отправить меня туда, к валорам? Знаешь же, что я видеть его не могу!

— А ты знаешь, что кроме душевных порывов есть слово «долг»?

— Не заговаривай мне зубы! Вместо меня могла поехать любая! — вспыхнула Смирена.

— Ошибаешься. Понятие дворцовых правил, как и отсутствие страха перед этим самым дворцом и его обитателями, есть только у тебя. Понимаешь это? Любую другую рысь тамошние обитатели сожрут и не подавятся. А ты — выдержишь. И утрешь нос всем этим напыщенным валорам, которые пытаются смотреть на нас свысока. К тому же на ристалище победила сегодня именно ты. Потому — едешь сама да на пару с Добрыней. Неплохо у вас в Вышеграде вышло, думаю и там не оплошаете.

— Хорошо, командир. К матушке вместе пойдем? Боюсь, осерчает она.

— Ты ступай в Логово, ранами займись. Вон как скулу задело. А я к Дивляне.

— Думаешь — согласится? — с сомнением посмотрела княжна.

— Поверь, твоя мать умеет удивлять, — уверенно улыбнулась воительница.

— А… — Смирена помялась, но всё же спросила, — что мне делать с «этим»?

— Как что? Утри нос, я же сказала.

Свадьба княжеская… Последнее событие перед отъездом. Вытерпеть её и долой отсюда! Забыть этот Миргород, как страшный сон. Джанибек на пиру сидел за почетным столом со стороны невесты. Все такой же раздраженный внутри и насмешливо-скучающий снаружи. Вполголоса рассказывал отцу что и как у миргородцев на пирах происходит. По-иному совсем. Странно, но каган не ярился, как обычно, когда кто-то нарушал обычаи. Сейчас ему было любопытно, и он не скрывал этого.

Главным его интересом была, как ни странно, княжна Смирена. Хоть и видать её было плохо, ибо сидела на стороне жениха, меж матерью и Драгомиром, но каган неоднократно откидывал седую голову и бросал на девушку непроницаемые взгляды. Джанибек замечал действия отца, и ему это совершенно не нравилось.

Отчего Смирена, хотя бы сегодня, не оделаcь, как местные знатные девушки?! В очередной раз решила опозорить его? Вновь выставила свои невероятные ноги на всеобщее обозрение. Разве остановит кто жадные мужские взгляды, что беззастенчиво гуляют по узким брючкам, пытаются поднырнуть под зелёный камзол с глухим воротником под горло? Свои дивные волосы княжна заплела в невероятную косу, к которой глаза сами притягиваются. Будто золото ажурное.

А взгляды мужские… Охапками на княжну устремлены! И Ришад, и гвардейцы его, все до единого, с неё глаз не сводят. Виданное ли дело — девушка в военном деле нос мужчине утерла! И какому — Ришад, как начальник личной стражи, лучшим считался, а она ему меч к горлу. Ненавидеть должен, а он — похотливый крокодил, аж светится весь, когда на неё глядит! Неужели задумал что? Так не по зубам ему Смирена! Не ровня!

И зачем, спрашивается, в центр пиршественного зала пошла? Что задумала? Джанибек поневоле подобрался весь, как хищный зверь. Сам не понял зачем — защищать её тут не от кого, кругом воздыхатели! А она запела…

В гареме наложницы тоже поют. Но там ценится нежный мурлыкающий голос, который подчеркивает беззащитность женщины. Тот, который ластится и просит защитить. Смирена Миргородская в защите не нуждалась. И чуждо ей было просить. Что значит «Я — свободен»?! От кого она освобождаться вздумала, зараза?

Джанибек не зря был опытным царедворцем — на лице сохранялась железная невозмутимость. Вот только золотой кубок, украшенный каменьями, в одночасье смялся в руке, глубоко процарапав ладонь острыми гранями. Кровь побежала по смуглой ладони, а он даже не заметил, пока не подбежал служка с полотенцем. Неотрывно смотрел в центр залы, где, раскинув руки, пела княжна. Глядишь и правду — вот-вот взлетит. Как же хотелось придушить эту малолетнюю нахалку! «С диким ветром наравне»? Мешок ей на голову и в самые дальние покои — пока не раскается, да прощение не вымолит. Или сорвать эти шайтановы брюки и отшлепать по белоснежной попе! Намотать косу на кулак и…

Знатно вывела своей выходкой с песней. Свободна она, как же! Размечталась, дура малолетняя. Не собирается он портить отношения с миргородским князем из-за капризов взбалмошной девчонки.

Яростью горели тёмные, как спелые вишни, глаза, да только не было Смирене до его злости никакого дела. Закончила песню и за стол к своим рысям ушла пружинистой походкой. Не вернулась.

Неизвестно, чем бы дело кончилось, да только в пиршественную залу широким шагом неожиданно ворвался Байрат! Вот это встреча! Как братишка умудрился успеть к свадьбе? Видать гнал всю дорогу без продыху, глаз не смыкая. За-ради любимой сестренки. Тамирис к нему ещё в дверях бросилась, обожает родного угрюмого медведя. А уж позже за столом и братья обнялись. Всегда дети кагана вместе держались, чтоб крутой нрав отца вынести.

— Как ты?

— Счастлив! Даже помыслить не мог, что так счастлив буду, — признался Байрат, сияя как золотой дирхам, — а твоя Смирена отчего так далеко? Я поприветствовать её хотел и поблагодарить. Если бы не она — не был бы я женатым человеком.

— Что ты имеешь в виду?

— Разве не рассказала? Ох, и скромная у тебя невеста, брат. Но лихая — пятерых мужчина за пояс заткнёт. Она же к Лине моей по веревке с крыши дворца спустилась! Ночью, в дождь! В окно влезла, чтоб помочь. А потом дралась на мечах с толпой отъявленных убийц, пока я до них не добрался. Защитила твоя золотая девочка мою любимую!

— Вот как… — Джанибек, играя желваками, перевел взгляд на княжну. Всё же надо было ехать за ней в Вышеград. И там посадить под замок, чтобы не лезла на рожон. Не бабское это дело по крышам лазить и людей спасать. «Тамирис же спасала! И не раз», — хмыкнул внутренний голос. Так у сестры — дар, она по-другому не может. А тут блажь девчачья и безрассудство. — Получается, Смирена пробралась во дворец? Я слышал тиун Тадеуш — трусливый и подозрительный тип. Ей пришлось раскрыть свое родство с князем?

— Никогда не догадаешься! — хмыкнул Байрат и набросился на еду, заставив брата нетерпеливо ёрзать на стуле. — Княжна не побоялась во дворец служанкой устроиться. Не было иного выхода, вот и батрачила целый день, чтоб ночью к моей ненаглядной пробраться. Ох, в неоплатном долгу я перед ней.

— Как Яра это допустила? — рыкнул Джанибек, испепеляя невесту взглядом. Служанка? Это… это уже ни в какие ворота! Любой недоумок во дворце мог захотеть задрать ей подол. А если их несколько было? Подвыпивших и обнаглевших от безнаказанности…

— Так Яра в темнице сидела! И не могла…

— Что?! Так, Байрат, рассказывай по порядку, что там было, пока у меня мозги не закипели. И начни сначала. Как ты вообще оказался в Вышеграде? Ты же был здесь, в Миргороде. Так какого шайтана…

Джанибек слушал скупой рассказ брата о злоключениях миргородцев и не знал, чего ему хочется больше: кусать локти от того, что не поехал в Вышеград вслед за Смиреной, или демонстративно перекинуть её через плечо и вынести вон из трапезной. Прижать в ближайшем тёмном углу и наорать так, чтобы волосы дыбом встали.

Как? Как, скажите на милость, в эту милую женскую головку могло прийти то, что она провернула? Сколько раз её жизнь висела на волоске только потому, что она не попросила помощи. Никакая женщина не должна делать мужскую работу. А защищать — это дело исключительно мужчин. Хотя — глянул на Яру и осекся. Она не побоялась к нему в военный лагерь сунуться, чтобы вытащить из плена воеводу. И ведь провернула так, чтобы получить желаемое и ничего не сделать взамен. Ни один мужчина так бы не смог… Но тогда была особая ситуация!

Нет, всё же надо донести до одной светлой бедовой головы, что рисковать, вляпываться в сомнительные истории и общаться с другими мужчинами — ей запрещено! И это для её же блага.

Чуть-чуть отпустила ярость, когда сестрёнка отправилась бросать невестин букет. Забавный миргородский обычай. Но Смирена, в отличие от других рысей, осталась сидеть на скамье. Хоть на это хватило её благоразумия. Для всех в этом зале она — его невеста, а, значит, никакие букеты ей не нужны.

— Я смотрю твоя красавица не отправилась со всеми девушками? — Байрат мотнул головой в ее сторону, отпивая из кубка.

— Разумеется. Ей это попросту не нужно. Уже один раз поймала, — Джанибек расслабленно откинулся на спинку стула. Злость потихоньку прятала когти.

— Два раза. Второй раз на моей свадьбе, — хохотнул со-правитель Вышеграда.

— Что ты сказал? — каганчи медленно повернул голову, не в силах поверить.

— Моя Линушка на свадьбе бросала букет. И твоя красавица его поймала. Кстати, что меж вами произошло? Княжна ни слова мне не сказала, только разозлилась. Вы, правда, разорвали помолвку?

— Нет! Все договоренности в силе. Рассказывать не буду, это наше с ней дело, — машинально произнес Джанибек, переводя сердитый взгляд на Смирену. А та, словно почувствовав, повернула голову в его сторону. Посмотрела с прищуром, медленно растянув яркие губы в нахальной ухмылке. Джанибек в ответ дернул уголком рта, одарив её откровенным раздевающим взглядом. Раньше девушка всегда мучительно краснела и отводила глаза, начинала заикаться или вовсе замолкала. Но не сегодня. Отчего-то не отвела взгляд, нагло и уверенно смотрела, продолжая ухмыляться. Потом демонстративно медленно, будто ей наскучило, перевела глаза на стайку девушек. И кто ж ей имя давал? Ни на щепоть смирения! Нахалка малолетняя.

__________________

[1] Вира — откуп, денежная пеня за убийство свободного человека или за увечье в пользу князя, древнерусская мера наказания.