Глава 1

Сознание решило возвращаться не плавно, а рваными рывками, словно какой-то криворукий монтажёр склеивал на живую два совершенно разных фильма.

Вот я вижу себя. Я, Кирилл Строганов, 37-и летний ведущий инженер-программист оборонного НИИ, сижу в тесной кабине экспериментального стратегического беспилотника. На лобовом стекле трещина, в ушах вой сирены и отчаянный мат моего напарника из центра управления. Я вцепился в ручку управления, которую по протоколу вообще трогать не должен, а перед моими глазами появилась ослепительная, беззвучная вспышка — это вражеская ракета все-таки достала наш новенький реактор на кристаллах Морозова. Вспышка, которая должна была поставить на моём жизненном пути точку. Стать моим концом.

А вот сознание услужливо подкинуло следующий кадр: я лежу щекой на шершавых, просмоленных досках. От них жутко несёт дёгтем и ещё чем-то едким, похожим на озон, а в дополнение к этим ароматам в мой нос бьёт резкий запах пороха. Я вижу, как в чужом и незнакомом небе с неестественно яркими звездами висит огромная щербатая луна, а холодный ветер треплет мои волосы, которые, чёрт побери, почему-то слишком длинные, хотя всегда были коротко подстрижены ёжиком.

— Кирюха, мать твою, держись! — я слышу, как кто-то совсем рядом надрывно орёт, и этот крик тонет в грохоте выстрелов.

Звук какой-то неправильный, совершенно не похожий на сухой щелчок современного автомата. Это гулкий, басовитый грохот, словно палят из чего-то допотопного.

Кто такой, к чёрту, Кирюха?

Я сделал попытку поднять голову, но понял, что тело не слушается меня. Нет, не так. Оно, конечно, слушается, вот только не меня. А я будто зритель: сижу в партере собственного черепа и наблюдаю за тем, как худые и молодые, но почему-то кажущиеся чужими руки отчаянно скребут пальцами по доскам в попытке заползти за стоявшую неподалёку бочку. Краем сознания я констатировал тот факт, что мой мозг, который привык к чётким алгоритмам и двоичному коду, сейчас захлёбывается в творящемся в моей голове аналоговом хаосе. Вонь реальной пороховой гари перемешалась с запахом горящего авиационного керосина из моего последнего воспоминания, и на этот коктейль моё тело отреагировало подкатывающей к горлу тошнотой.

— Стервецы обходят с правого борта! Огонь!

Голоса… Говорящие по-русски, но с какими-то странными, я бы даже сказал, архаичными оборотами. Память услужливо подсказывала, что такую речь я слышал в фильмах про Гражданскую войну. А вокруг бегают люди в странной одежде: какие-то потёртые кожаные куртки, матросские тельняшки, и все вооружены чем-то громоздким и неуклюжим.

Палуба, на которой я лежу, слегка покачивается. Но это не качка корабля в море, а плавное, ленивое покачивание чего-то огромного, плывущего по воздуху. Я вижу это, когда тело, в котором я заперт, наконец-то приподнимает голову. Я и неизвестные мне люди находимся на палубе гигантского дирижабля, а внизу, в тысяче метров под нами, проплывает тёмный лесной ковёр.

Дирижабль. Самый настоящий, мать его, дирижабль, как из моих детских грёз! Только сейчас он больше похож на арену для кровавой бойни. На нас напали с другого, более мелкого и хищного на вид, воздушного судна. Оно пришвартовалось к нашему борту абордажными крюками, и теперь с него в наш дирижабль спрыгивают всё новые и новые фигуры.

И в этот момент мой собственный мозг — мозг 37-летнего инженера — в конце концов выдаёт первую осмысленную реакцию на происходящее. И, как ни странно, это были не страх и паника, а холодное, отстранённое недоумение.

Этого не может быть. Это попросту невозможно. Я умер. Детонация реактора не оставляет шансов выжить. Значит, это агония? Предсмертный бред, который генерирует мой угасающий мозг?

Но боль от впившейся в щёку острой щепки, которая оторвалась от вспоротой шальной пулей деревянной обшивки совсем рядом с моей головой, слишком реальна. Слишком.

— Кирюха, в укрытие! — кричит бородатый мужик в капитанской фуражке и палит из огромного револьвера в сторону нападавших.

Мужик в капитанской кепке смотрит прямо на меня. На тело, которое я до сих пор считал своим. И в глазах этого бородача стоит неподдельный страх. Страх за кого-то, кто очень близок ему. Страх за своего… сына?

Осознание случившегося бьёт под дых, вышибая остатки воздуха из лёгких, которые почему-то как будто не мои. Безумная мысль сверкнула, как молния: я в чужом теле. В чужой, мать его, жизни.

Итак, я не умер. Или умер, но это ещё не конец, и мне придётся умереть вновь, так как прямо сейчас мою жизнь — но уже в другом теле — пытаются оборвать. Снова.

Эта совершенно дикая и абсурдная, невозможная во всех смыслах мысль оказалась страшнее любой вспышки реактора и страшнее любой физической боли. Мысль о том, что я заперт в теле какого-то Кирюхи и сейчас нахожусь посреди бандитской разборки в небесах альтернативной, мать ее, реальности, пульсировала паническими импульсами, отдаваясь в висках. Я заперт и ничего, абсолютно ничего не могу с этим поделать.

Хаотичная перестрелка, в которой мне было кем-то или чем-то отведено место пассивного наблюдателя, оборвалась так же внезапно, как и началась. Беспорядочная пальба, а также сопровождающие её крики стихли и на их месте воцарилась звенящая от напряжения тишина, в которой слышался лишь свист ветра да гул двигателей нашего дирижабля.

А затем из абордажного судна, которое буквально присосалось к нашему борту, на палубу спрыгнул человек в странном обличии.

Он действительно не выпрыгнул и не вывалился, а именно спрыгнул и с хищной, выверенной грацией и без единого лишнего звука приземлился на доски. В его движениях не было и намёка на суету, вся его фигура говорила только о том, что человек этот обладает холодным расчётом и смертоносной эффективностью.

Спрыгнувший налётчик был закован в тяжёлую, подогнанную по фигуре броню из тусклого воронёного металла. На этой броне не было ни единого опознавательного знака, а шлем незнакомца полностью скрывал лицо, превращая его в безликую машину для убийства. Мой мозг, привыкший анализировать всё, что видит, не смог обойти стороной и не отметить качество подгонки пластин и сложную кинематику суставов. Вердикт мной был вынесен моментально — это не кустарная поделка, а высокотехнологичное изделие.

— Это что ещё за хрень⁈ — скорее недоумённо, чем со страхом выдохнул кто-то из наших.

«Стальной Волк» (так я мысленно окрестил незваного гостя) ничего не ответил. Он медленно повернул голову, окидывая взглядом всех, кто был на дирижабле. Он не искал цель, а выбирал её — его острый, как ледяная игла, взгляд я почувствовал даже сквозь глухой шлем.

Его выбор пал на здоровенного матроса, который укрывшись за лебёдкой пытался перезарядить свою допотопную винтовку. Вопреки ожиданиям, этот бронированный ублюдок не стал стрелять, а просто вытянул вперёд руку ладонью вверх.

А следом случилось странное. Я увидел, как воздух перед его ладонью исказился и пошёл рябью, словно над раскалённым от жары асфальтом. Это искажение длилось всего одну секунду, а затем раздался глухой, утробный удар (я скорее почувствовал его грудной клеткой, чем услышал), и матроса, весом с добрый центнер, откинуло в сторону. Его впечатало в стальную переборку с такой силой, что металл прогнулся под ударом тучного тела, а звук ломающихся костей долетел даже до дальнего конца палубы, где находился я.

Наступила гробовая тишина. Абсолютно все — и наши, и пираты — замерли, глядя на это проявление нечеловеческой силы.

— Огонь! Прямо по нему! Все разом! — бородатый капитан опомнился и взревел во весь голос. Бородача я решил окрестить так: мой новый «отец».

Палуба тотчас взорвалась грохотом выстрелов. Десять стволов ударили по человеку в броне, но пули отскакивали от него и даже не высекали снопы искр, так как вокруг «Стального Волка» при попадании пули вспыхивал слабым голубоватым мерцанием невидимый защитный барьер.

Что это было? Силовое поле? Локальное искажение плотности? Мой разум лихорадочно перебирал варианты, в попытке найти хоть какое-то научное объяснение увиденному, но все они казались бредом.

А «Стальной Волк» тем временем сделал шаг вперёд, затем ещё один. Под градом пуль, он шёл неторопливо, словно прогуливался по парку. Человек снова поднял руку, но на этот раз сжал её в кулак. Воздух перед ним снова исказился, но теперь он собрался в плотный вибрирующий жгут, который ударил в палубу перед двумя нашими стрелками.

Просмоленные доски толщиной в ладонь тотчас разлетелись в щепки, словно это была трухлявая бумага, а не древесина Ударная волна подбросила людей в воздух и швырнула прямо в мачту. Ударившись об неё, один из стрелков затих сразу, а второй, судя по неестественно вывернутой шее, присоединился к нему через секунду.

То, что делал «Стальной Волк» совершенно не походило на перестрелку. Это было методичное, хладнокровное истребление.

Спрятавшись за бочкой, я так и продолжал лежать за ней. Моё новое тело дрожало от ужаса, и этот ужас я ощущал сполна, как свой собственный. Я, Кирилл Строганов, привыкший видеть войну через экраны мониторов, так как управлял дронами за тысячи километров от поля боя, теперь оказался в самом её эпицентре. Однако эта война не подчинялась ни одному известному мне закону физики. Все мои знания были бесполезны в той ситуации, в которой я оказался. Мои попытки найти объяснение действиям «Стального Волка» можно бы было сравнить с попыткой объяснить работу квантового компьютера обезьяне с калькулятором. И на этом дирижабле именно я был этой обезьяной.

«Стальной Волк» остановился в центре палубы, а оставшиеся в живых члены экипажа «Удачи» попятились, с искажёнными от страха лицами. Прошедшие не один рейд, закалённые в боях и умудрённые опытом мужики сейчас столкнулись с чем-то, что не могли победить при любом раскладе. А я, запертый в чужом теле, невольный свидетель происходящего кошмара, в этот миг понял абсолютную, леденящую душу истину: мы были обречены.

Моя новая реальность была простым уравнением с одним-единственным неизбежным решением: ноль, зеро. Game over. Экипаж судна сломлен, их воля раздавлена демонстрацией силы, которую они не могли ни осмыслить, ни побороть. Мужики пятились, спотыкаясь о тела своих товарищей, их лица были белыми от ужаса. Все осознавали, что буквально через несколько минут «Стальной Волк» закончит свою работу, не встретив никакого сопротивления.

Но именно в этот момент, когда надежда угасла окончательно, один из матросов решил проявить инициативу, что никак не укладывалось в логику выживания.

— Семёныч, Валера, ко мне! — вызывающе рявкнул Андрей Ильич, в его голосе напрочь отсутствовала паника, слышен был уверенный лязг стали. — Вспомним молодость!

Из толпы отступающих матросов вышли двое: пожилой седовласый механик Семёныч и молодой парень Валера. Воздух вокруг их рук слабо замерцал. Кинетики. Судя по дрожащим щитам, едва дотягивающие до уровня Эпсилон. Слабаки. Но они вышли.

А затем я увидел, как изменился мой новый отец. Купеческая мягкость слетела с него, как шелуха, обнажив выправку человека, для которого бой был привычной работой. Его движения стали резкими, точно рассчитанными. Бывший морпех. Он с сожалением отбросил бесполезный револьвер, но тут же выхватил из-за пазухи другой, более компактный револьвер, и с пояса старый абордажный палаш. Щёлкнув барабаном, он выбросил обычные патроны и быстро зарядил его другими, которые достал из отдельного подсумка. Гильзы тускло светились зеленоватым светом.

— Работаем по схеме «Трезубец»! — скомандовал он, беря револьвер в левую руку, а палаш в правую. — Вы по флангам держите его внимание. Я по центру. Команда, твою мать! Держать рубеж!

И началось. Семёныч и Валера, трясясь от страха, выставили свои хлипкие щиты и начали швырять в «Стального Волка» мелкие сгустки сжатого воздуха. «Плевки» бронированному гаду не наносили никакого урона, зато это отвлекало. А в это время Андрей Ильич открыл огонь.

Каждый выстрел из его револьвера попадал в барьер, но в отличие от простых пуль, эти зеленоватые снаряды при попадании в силовой барьер пирата не отскакивали, а словно увязали в щите, заставляя его мерцать и трещать. «Стальной Волк» впервые за всё время проявил заинтересованность и сфокусировался на отражении именно этих атак. А отец, прикрываясь огнём, уже сокращал дистанцию, активно работая палашом.

Это был танец смерти. Два слабых кинетика создавали помехи, бывший морпех давил по центру, а остальная команда, увидев действия троих собратьев, воодушевилась этим безумным примером и тотчас перестала отступать. Матросы быстро организовали плотный заградительный огонь, чтобы не дать новым пиратам, прыгающим с абордажного судна, поддержать своего лидера.

Три храбреца медленно, шаг за шагом, теснили пиратского главаря. Они планомерно заставляли отступать бронированного ублюдка под градом ударов воздушных сгустков и специальных боеприпасов. Я смотрел на происходящее, и мой аналитический мозг восхищался этой отчаянной, но идеально исполненной тактикой.

Но профессионал на то и профессионал, что умеет использовать любую ошибку врага. И вот настал момент, когда у отца закончились патроны в барабане.

— Перезаряжаю! — выкрикнул он, отступая за мачту.

Этой секунды хватило. «Стальной Волк» проигнорировал Валеру и нанёс один точный молниеносный удар в сторону Семёныча. Невидимый клинок из сжатого воздуха пробил хлипкий щит механика и распорол его от плеча до пояса. Старик захрипел и рухнул на палубу.

Воспользовавшись заминкой, пока Валера, остолбенев, в ужасе смотрел на тело товарища, а отец лихорадочно заряжал револьвер новыми патронами, бронированный пират сделал свой ход. Используя как прикрытие тела своих набегающих подельников, он резко ушёл в сторону, а потом перекатом оказался на фланге, в мёртвой зоне. Бронированный воин переместился так быстро, что это было едва заметно глазу.

Мы все увидели его слишком поздно. Он стоял у борта, но смотрел не на нас, а наверх. Там, под потолком трюма, был закреплён массивный стеллаж, а на нём стояли тяжёлые ящики.

«Стальной волк» сделал жест рукой, и я услышал визг рвущегося металла. Крепления, державшие тонны груза, лопнули.

Последнее, что я увидел, это как Андрей Ильич и Валера поднимают головы, на их лицах отражается понимание неизбежного, а затем на них обрушивается лавина из стали и дерева.

— Жандармы! Сторожевик по левому борту! — с абордажного судна пиратов раздался отчаянный крик.

Эти слова подействовали на разбойников, как удар хлыста, и среди них началась паника. Пиратская вольница, что не так давно радостно спрыгивала на захваченное судно, предвкушая богатую добычу, теперь толпой устремилась в сторону своего корабля. Пираты бежали, толкая друг друга и матерясь, они бросали своих раненых, а их слаженность испарилась, и вместо неё появился животный страх перед силой, которая была страшнее, чем «Стальной Волк». Этой силой для них был имперский закон.

А вот бронированный ублюдок не паниковал. Он бы не был собой, если бы ушёл просто так.

Главарь стоял на палубе и уже готовился спрыгнуть в люк своего корабля, но вдруг на мгновение обернулся. Его голова, закрытая шлемом, повернулась в мою сторону, и я почувствовал, как по моей спине пробежал холодок. Непонятно почему, но я ощущал внимание странного пирата и его взгляд, почти как физическое давление, хотя тот абсолютно точно не мог меня увидеть Он не мог меня видеть за бочкой, а взгляд больше был похож на прицеливание.

— Прощальный подарок, псы, —из-под шлема донёсся искажённый металлический голос.

Рука «Стального Волка» потянулась к поясу. Бронированный что-то из-за него достал и бросил на палубу нашего судна. Прямо в центр нашей импровизированной обороны покатилась маленькая иссиня-чёрная сфера, размером она была не больше яблока. Сфера тихо зловеще шипела, испуская струйки черного дыма, который не рассеивался, а вился вокруг неё, словно живой.

— Ложись! Граната! — взревел отец и упал ниц на палубу.

Я, или вернее, тело, в котором я находился, инстинктивно попыталось вжаться в спасительную бочку ещё сильнее. Но было поздно.

Взрыва, каким я его знал, не было. Как не было и огня, и оглушительного грохота. Странная сфера лопнула с тихим, каким-то сосущим звуком, и мир на мгновение потерял все краски, став чёрно-белым. А затем ударила невидимая и неслышимая волна чудовищного давления.

Сказать, что меня отбросило — это значит не сказать ничего. Меня швырнуло с дикой силой.

Моё тело пролетело через всю палубу, как будто это не человеческое тело из мяса и костей, невесомая тряпичная кукла. Мир перед глазами завертелся в безумном калейдоскопе из досок, неба и летящих обломков, потом промелькнуло искажённое от ужаса лицо отца, а в следующую секунду спина этого тела встретилась со стальной балкой ограждения.

Странно, что я не почувствовал боли, а услышал звуки, сопровождающие её.

Прямо в голове раздался отвратительный влажный треск. Звук ломающейся кости. Звук, с которым перерубают толстый силовой кабель под напряжением.

Мой позвоночник.

На одно бесконечное мгновение мир замер. А затем на смену шоку пришла боль. Ослепительная, всепоглощающая, она сожгла все мысли, все воспоминания и о прошлой жизни, и об этой.

А потом… ничего.