Глава 3

Больничная койка перестала быть для меня тюрьмой. Теперь она стала моим командным центром, моим аналитическим отделом и моей единственной лабораторией. Холодная ярость, что выжгла во мне отчаяние, была топливом для единственного двигателя, который у меня остался — моего разума. Я больше не был безнадёжным пациентом, покорно ожидающим неизбежного. Теперь я опять был системным аналитиком, который получил доступ к новому, невероятно сложному, но захватывающе интересному проекту. И этот проект под названием «Реальность» был самым важным в моей жизни. А первым этапом любого проекта является сбор данных.

Вынужденное бездействие, что ещё вчера приносило лишь пытки, преобразовалось в мой самый главный ресурс. Я, словно губка, впитывал в себя каждое слово, произнесённое кем-либо, а мой мозг превратился в черный ящик, который тщательно записывал и анализировал каждый байт информации.

Первым и главным информационным источником стал для меня отец. Он по-прежнему заходил ко мне каждый вечер, и на его лице была всё та же скорбь, но теперь он натыкался не на стеклянные глаза апатичного калеки, а на внимательный, изучающий взгляд.

— Отец, — сказал я однажды, когда он закончил свой унылый рассказ о том, как матросы целыми днями латают пробоины в обшивке. К моему удивлению голос прозвучал намного увереннее, чем я ожидал.

Андрей Ильич вздрогнул от неожиданности, так как начал уже отвыкать от того, что я обращаюсь к нему.

— Да, сынок? Болит что? Или нужно чего?

— Скучно, — честно ответил я. — Я так скоро с ума сойду, если продолжу просто лежать и смотреть в потолок. Принеси мне что-нибудь почитать.

Отец на мгновение замер, а в его глазах промелькнула боль. Читать… Сейчас для него это прозвучало как насмешка, ведь ещё совсем недавно здоровый молодой парень, который мечтал стать инженером, теперь мог с трудом держать книгу в руках.

— Кирилл, тебе ведь неудобно будет…

— Отец, не переживай, — настоял я. Я старался говорить как можно мягче, но всё же уверенно. — Справлюсь. Валеру, вон, попрошу, чтобы мне страницы переворачивал. Мне всё равно, что читать, так что несите всё, что есть: газеты, книги из судовой библиотеки, даже технические журналы подойдут. Иначе скоро буду со стенами диалоги вести. Пожалуйста.

В моих словах отец услышал мольбу о спасении от безумия, и он не смог отказать. В его глазах промелькнула слабая искорка надежды: если сын начал проявлять интерес к жизни, значит есть шанс и на восстановление. Мизерный, но есть.

— Конечно, сынок. Обязательно принесу тебе всё, что у нас найдётся, — Андрей Ильич быстро затараторил, будто боялся, что я передумаю. — Погоди немного, я быстро управлюсь.

Примерно через час на стоящем передо мной табурете лежала целая стопка макулатуры. Для меня эта разношёрстная кипа было сокровищем, покруче россыпей Пыли. В стопке обнаружилась газета «Имперский Вестник» за прошлый месяц, подшивка журнала «Воздухоплаватель» и толстая потрёпанная книга в кожаном переплёте «Краткая история Российской Империи. Новое время».

Молодой матрос Валера, который приносил мне еду и кормил меня, с готовностью согласился помочь мне. Наверное, в занятии чтением он увидел хоть какой-то способ облегчить мою участь.

— Что первым читать будете, Кирилл Андреич? — спросил он, благоговейно глядя на стопку.

— Давай начнём с газеты. С первой полосы.

Газетные листы зашуршали, и удивительный мир начал выливаться на меня потоком печатной информации. Знакомые буквы нашего родного алфавита привычно складывались в слова, из которых получались странные для меня заголовки: «Его Императорское Величество соизволил утвердить новые Пылевые Пошлины на вывоз сырья из Сибирских аномалий»; «Скандал в Благородном Собрании! Произошла дуэль между князем Юсуповым и графом Орловым! Обоих не устроили результаты воздушной гонки!»; «Японская Империя выражает протест в связи с усилением российского военного присутствия в Корее».

Российская Империя. В этом мире она является сверхдержавой, которая подмяла под себя Корею и Монголию и держала в вассальной зависимости Китай. Япония — это агрессивный островной хищник, а Британия верна себе и плетёт интриги где-то за горизонтом. Я видел перед собой геополитическую шахматную доску, до боли знакомую по учебникам истории моего мира, только расстановка фигур на этой доске была иной.

— Валера, а что это за… Пыль? — спросил я, когда матрос переворачивал очередную страницу.

Он посмотрел на меня с удивлением.

— Так это… Пыль. Она и есть Пыль, — парнишка ответил так, словно ему пришлось объяснять мне очевидное. — Из Разломов она лезет, которые расположены в аномалиях. Та, которая дикая, она очень опасная, а вот обработанная… так из неё всё, что хочешь, делают. Вон, даже наши движки на ней работают. И господа-дворяне с помощью неё колдуют.

— Колдуют?

— Ну да, — ответил он шёпотом, хотя в каюте кроме нас никого не было. — У нас в деревне барин один был, Кинетик уровня Дельта. Так он мог из воздуха сделать клинок, острый, как бритва. А ещё говорят, что есть такие Кинетики уровня Альфа, что могут в броню одеться, как тот упырь, что на нас напал. Эти вообще, как боги, им и пуля не страшна.

Я слушал его, а мой мозг лихорадочно работал. Он сопоставлял слегка наивные, а порой и просто суеверные рассказы матроса с сухими строчками из газет и журналов. Я нашёл первую важную деталь огромной головоломки. И это не просто магия, а социальная магия, можно сказать, кастовая.

Мы перешли к подшивке журнала «Воздухоплаватель», и здесь мой пульс участился. Схемы, различные чертежи и технические выкладки полностью поглотили моё внимание. Я смотрел на разрез пылевого двигателя, и мой разум инженера плакал от восторга и недоумения. Передо мной была не технология, а удивительное чудо в виде чертежа. Я разглядывал «левитационные пластины», что снижали вес конструкции и «пылевые форсунки», создающие тягу, и удивлялся всё больше. Потому что сейчас перед моими глазами была физика другого порядка, без законов Ньютона и аэродинамики в её чистом виде.

Но самой важной для меня оказалась старая пыльная книга по истории. Валера перелистывал страницу за страницей, а я искал точку расхождения. Мне необходимо было найти тот момент, когда история этого мира свернула на другие рельсы. И вскоре я её нашел.

Середина восемнадцатого века.

«…и в год 1754 от Рождества Христова по всей земле Русской, равно как и в землях заморских, начали отверзаться Разломы в ткани мироздания. Из них исходили вихри пепла, названного в народе Пылью…»

Вот оно, начало. Точка бифуркации. В этом мире не было никаких Наполеоновских войн, как не было и Крымской войны, о которых я знал из истории своего мира. Вместо этих знаковых событий здесь произошли другие — «Пылевая Чума», которая унесла миллионы жизней, и последующая за ней «Эпоха Изменённых», когда выжившие начали проявлять сверхъестественные способности.

Я лежал на койке, а в моей голове выстраивалась стройная, пугающая своей логичностью картина.

Разломы — это источник неизвестного вещества или энергии.

Пыль — это вещество. Но что это было на самом деле, ответа не нашлось ни в одной книге или газете.

Кинетики — люди, чей организм мутировал, получив возможность взаимодействовать с этим веществом.

Местная аристократия за счёт потомков (первых, самых сильных мутантов) ещё больше закрепила свой статус, и в этом ей очень помогло то, что способности или хотя бы их часть передавались по наследству.

Мир перестал быть хаосом, теперь он превратился в систему. Сложную, с кучей неизвестных, но всё же систему, а любую систему можно изучить и взломать.

— Кирилл Андреич, вам чего ещё принести? — спросил Валера, видя мой горящий взгляд.

Я оторвался от книги и посмотрел на него.

— Валера, тащи литературу о медицине. Всё, что сможешь найти о строении нервной системы. И о самых первых Кинетиках. Мне нужно знать, как это работает.

Молодой матрос растерянно моргнул, но спорить не стал. По его лицу я понял, что он удивился тому, зачем калеке, которому уже вынесен смертный приговор, книги по медицине.

— Будет сделано, Кирилл Андреич. — кивнул Валера и направился к выходу.

Когда парнишка ушёл, я закрыл глаза. Головоломка в моей голове начала постепенно складываться. И теперь, чтобы действовать, у меня была не абстрактная картина мира, что я мог видеть за стеной моей каюты, а план, основанный на полученной информации из нескольких источников. Это был план по взлому этой реальности, и осуществлять этот план придётся именно мне, а я как раз только что нашёл первую зацепку.

Прошла ещё одна неделя. С помощью Валеры я уже кое-как мог садиться, и подложив под спину гору подушек, сидел на койке и часами изучал принесённые матросом книги. Отец, как и всегда, приходил каждый день. Он с надеждой и страхом наблюдал за моей лихорадочной деятельностью. Надежду ему придавало то, что я перестал быть живым трупом, а страх порождался непониманием природы этого внезапно возникшего огня в моих глазах. И вот, спустя ещё несколько дней, терпение отца лопнуло окончательно.

В один из вечеров Андрей Ильич, решительный, как перед абордажем, вошёл в каюту.

— Хватит, — отрезал он, глядя как будто сквозь меня на стопку книг. — Хватит киснуть в этой коробке. Ещё немного, и ты со своими бумажками разговаривать начнёшь.

— Я собираю информацию, отец, — спокойно ответил я, не отрываясь от изучения схемы пылевого конденсатора.

— Книжную пыль ты собираешь! — рявкнул он так громко, что я вздрогнул от неожиданности. — Тебе надо на свежем воздухе побыть, даже если он портовый, да людские голоса услышать! Валера! Петрович! А ну, давай за мной!

Я даже не успел и рта раскрыть, как в каюту ввалились два матроса. Отец, будучи твёрдо уверенным в своей правоте, действовал с напором ледокола.

— Пойдём в «Якорь». Собирайте его, живо.

— Отец, не надо! — запротестовал я. Желание выбраться из поднадоевшей каюты у меня было, но понимание всей унизительности процедуры заставляло меня отказываться. — Я не хочу…

— А я не спрашиваю, хочешь ты или нет! — его голос был твёрд, как сталь. — Ты мой сын, и я не хочу, чтобы ты сгнил заживо в этой конуре. Поэтому ты сейчас пойдешь со мной в трактир, выпьешь там кружку кваса, послушаешь, что люди говорят, как они живут. В общем, вспомнишь, что за бортом тоже есть жизнь. Это приказ.

Я сдался. Посмотрев на решительное лицо отца, я понял, что сопротивляться ему не имеет смысла. Я дал матросам закутать себя в тулуп, и они водрузили меня на носилки, как драгоценный, но неудобный груз. Носилки были наспех сколочены из нескольких досок, но вполне подходили для того, чтобы нести меня. Убедившись, что я сижу удобно, наша небольшая компания отправилась в путь. Дорога для меня, конечно, была не из приятных: каждый толчок отдавался в моей спине тупой, ноющей болью, а чувство унижения старательно пыталось вновь овладеть мной. Ведь я, человек, который с лёгкостью разбирается в сложных схемах боевых дронов, сейчас был беспомощнее младенца. Пытаясь откинуть мрачные мысли, я решил пофантазировать на тему, какие в этом мире могут быть трактиры.

И портовый трактир «Якорь» оказался именно таким, каким я его себе и представлял: небольшое помещение с низкими прокопчёнными потолками было наполнено гулом сотен голосов, резким хохотом и стуком деревянных кружек о столы. Воздух внутри был таким густым и тяжёлым, что, казалось, его можно было резать ножом. В нём витали запахи кислой браги и дешевого табака, пота и жареной рыбы, а также совершенно портовые ароматы дёгтя и гниющих водорослей.

Трактир встретил нас любопытными взглядами посетителей. Нет, калека в портовом кабаке не был редкостью, просто меня, сына капитана «Удачи», здесь все знали. Только вот знали они другого меня, здорового. Теперь же их взгляды были наполнены жалостью и брезгливостью, а некоторые и вовсе испытывали суеверный страх. Все эти эмоции постоянно преследовали меня с момента возвращения.

Отец, игнорируя взгляды, властно указал на свободный столик в углу. Меня осторожно пересадили на лавку, подперев спину подушкой, которую Валера предусмотрительно прихватил с собой. Отец сел напротив, загораживая меня своей широкой спиной от большей части зала.

— Две кружки кваса! И пожирнее щей! — крикнул он пробегавшей мимо девке-служанке.

Я вцепился руками в край стола, и тихо сидел, пытаясь слиться с фоном. Мой мозг, итак перегруженный впечатлениями, лихорадочно анализировал всё, что я видел вокруг. Вот за соседним столом два купца вполголоса обсуждают фрахт. Дальше сидит компания матросов с военного крейсера, они пьют водку и громко травят байки. А вот у стойки стоят угрюмые мужики с обветренными лицами, на каждом из них потёртая кожаная куртка. Это старатели, или, как их ещё называют, охотники за Пылью. Этих ребят можно легко узнать по снаряжению и характерному взгляду — он у них пустой и одновременно напряжённый, как будто каждый, кто был старателем слишком долго смотрел в бездну.

— Ну вот, видишь? Жизнь идёт, — неуклюже попытался нарушить молчание отец. — Люди как люди. Работают, пьют, гуляют…

Я лишь молча кивнул и продолжил сканировать пространство. Мой интерес был отнюдь не праздным, так как все эти люди являются носителями информации, и каждый из них — это потенциальный источник данных.

И тут я его услышал.

Разговор. Нет. Скорее, это был монолог, который периодически прерывался пьяным иканием и грубым хохотом окружающих. Говорил один из старателей, что стоял у стойки. Это был старый, высохший, словно мумия, мужик с безумным горящим взглядом и совершенно беззубым ртом.

— … я вам говорю, твари! — брызгая слюной, вещал он. — Мы троих там оставили! Троих! Саньку волк-Кинетик распорол, Петьку сожрали земляные вши, а Гришка… Гришка просто умом тронулся, когда увидел…

— Да ладно тебе заливать, старый! — хохотнул его сосед, здоровенный детина с рыжей бородой. — Опять про свои кубики песню завёл? Лучше бы сказал, где Пыли синей намыть можно! А ещё лучше зелёной или красной!

— К чёрту вашу Пыль! — взвизгнул старик и ударил своим костлявым кулаком по стойке. — Вы, чёртовы бараны! Вы ползаете по краю, собираете крошки, а там, в глубине… в самом сердце аномалии… лежат они!

— Кубики-рубики, — снова заржал рыжий, и его поддержали остальные.

— Зря ты так, паря — спокойно сказал другой старатель, компания которого сидела за столом возле барной стойки — дед ведь ветеран аномалий, и ходил так много раз глубоко за край, что вам, писюнам, до него ещё расти и расти. А «кубы» вовсе не байка! Просто они редкие очень. Найдёшь такой, и, считай, что обеспечен на всю жизнь. Как и вся твоя семья, включая правнуков.

Молодые старатели (и даже рыжий) резко замолчали, обдумывая слова старших коллег.

Но старик не обратил на это никакого внимания. Он смотрел куда-то вдаль, будто погрузился в свои воспоминания, и его голос стал тихим и почти благоговейным.

— А то, что странный он — пожал плечами старатель — так мы все психи, так или иначе. Ведь кто добровольно полезет в аномалии за богатством? Примеров куча, сам знаешь. Вот и выходит, что одни уходят на покой с большими деньгами, а другие отправляются на тот свет, оставшись навечно в глухих таёжных лесах. Хозяин, налей деду за мой счёт.

— Кирюша, с тобой все в порядке? Ты бледный какой-то, — обеспокоенно спросил отец, посмотрев на мою застывшую фигуру. — Не надо было тебя сюда тащить… Пойдем домой.

Обратная дорога в ставшую моей тюрьмой каюту прошла как в тумане. Снова носилки, снова боль от каждого толчка или неловкого движения матросов. Но теперь эта физическая боль была лишь незначительным фоном, так как весь мой разум и вся моя сущность были поглощены тем, что сказал беззубый старик.

Отец со встревоженным выражением на лице шёл рядом с носилками. Он видел, что я молчу не из-за нежелания говорить, а потому что нахожусь где-то далеко в глубинах своего сознания.

— Кирилл, ты почему молчишь? Тебе стало плохо? — его голос пробился сквозь пелену моих мыслей. — Зря я тебя потащил, ох, зря…

— Нет, мне не плохо, — коротко ответил я, даже не посмотрев на него. — Я думаю.

Андрей Ильич замолчал, не зная, что ещё сказать. Он думал, что я подавлен увиденным, что шумный трактир лишь усугубил мою депрессию, и поэтому даже не мог себе представить, какой пожар сейчас бушует у меня в голове.

Наконец мы вернулись. Меня доставили в мою каюту и уложили на койку, но я не почувствовал облегчения от возвращения. Мною овладело нетерпение, желание как можно скорее остаться наедине со своими мыслями. Я хотел остаться один.

— Отец, я устал. Хочу отдохнуть, — сказал я давая понять, что разговор окончен и закрыл глаза.

Отец постоял ещё минуту, тяжело вздохнул и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Тишина окутала меня, но это была совершенно иная тишина, не затягивающая в апатию, а напряжённая лабораторная, что наступает перед запуском критически важного эксперимента.

Я лежал и смотрел в тёмный потолок, раз за разом прокручивая в голове услышанные сведенья, которые были больше похожи на легенду. Я прогонял эту информацию через фильтры логики и системного анализа.

Принятое мною решение было чистым безумием и самоубийственной авантюрой, что основывалась на пьяной болтовне сумасшедшего. Чтобы добраться до этих «кубов», нужно было идти в самое сердце аномалии, где даже опытные старатели гибнут пачками. А для меня, калеки, который даже не может самостоятельно дойти до туалета, это было вдвойне невозможно.

А что было альтернативой этому?

Я снова посмотрел на свое будущее, убрав за скобки появившуюся возможность встать на ноги. Что меня ждёт? Ответ прост и незамысловат: медленное гниение заживо, пролежни и унизительная беспомощность. Всё это будет сопровождаться рвущим на части сердце зрелищем, как отец превращается в тень, тратя остаток жизни на уход за мной. Меня ждёт перспектива быть вещью, которую кормят с ложки и переворачивают с боку на бок, и ждать, пока какая-нибудь пневмония не избавит меня и всех вокруг от моего жалкого существования.

И мой разум, привыкший руководствоваться логикой, сделал ставку на рискованный шаг. Когда у человека есть выбор между гарантированной смертью и шансом на жизнь, пусть он и очень мал, человек поставит всё на этот призрачный шанс. Всегда.

Ярость, что зажглась во мне несколько дней назад, вновь вспыхнула. Но теперь это был не огонь бунтаря, а сфокусированный луч лазера, и он готов прожигать путь к цели.

Я окончательно укрепился в мысли о том, что обязательно встану на ноги и снова буду ходить. И вот тогда я найду того бронированного ублюдка, чтобы вернуть ему должок. Пусть он будет уверен, я отдам его сполна и даже с процентами. Надо просто немного подождать, когда я вернусь в этот мир по-настоящему.

Я лежал в своей каюте, но её стены больше не давили на меня, они превратились в стены моей стартовой площадки. Я больше не считал каюту тюрьмой, а мой разум больше не был её пленником, он переквалифицировался в штаб по планированию самой дерзкой и безумной операции в моей жизни.

И начать осуществление своего плана я решил не с поисков проводников и оружия, а с убеждения своего отца в необходимости столь рискованных действий. Мой отец, сломленный горем, любящий отец, должен согласиться отвезти своего сына-калеку на верную смерть.