Глава 22

Прошло ещё несколько дней, которые были сотканы сплошь из тягучей рутины госпиталя. Я уже даже привык к распорядку больничного дня: утренняя смена медсестер, уколы, потом на завтрак безвкусная больничная каша, которую отец упорно пытался улучшить, добавляя в неё принесённое из дома варенье. Моё тело старательно подстёгивалось работой Консоли и армейскими медикаментами, поэтому восстанавливалось с пугающей скоростью, и я уже мог не только сидеть, но и ходить. Да, пока я передвигался медленно, хромал и придерживался за стену, но зато уже мог ходить по палате, и каждое моё движение было для меня одновременно и победой, и напоминанием о том, что в этот раз я готовлю себя не к свободе, а к новой службе.

Отец больше не задавал вопросов, а просто наблюдал за мной. После визита бойцов «Гаммы» мой батя, кажется, понял, что мир, в который я его втянул, не подчиняется его простым и честным законам, по которым он жил всю свою жизнь. Он смотрел на то, как быстро я восстанавливаюсь, и в его глазах не было радости, зато они были полны страха. Теперь он боялся не того, что я не поправлюсь, а того, кем я стану, когда поправлюсь окончательно. Мы всё время проводили в одной палате, но между нами росла невидимая стена, что сложилась из его страха и моего молчания.

На четвёртый день после визита Волкова, когда я как раз совершал свой очередной променад от койки до окна и обратно, в нашу дверь постучали. Так не стучат перед тем, как войти, врачи — они стучат деловито. Непохоже было и на неуверенный стук солдат, так как сейчас он был коротким, чётким и абсолютно безэмоциональным, словно стучал не человек, а механизм.

— Войдите, — сказал я, остановившись посреди палаты.

Дверь открылась, и на пороге появился адъютант Волкова. Я видел его мельком в ангаре, тогда он держался в тени своего начальника. Молодой, лет двадцати пяти, с точёными аристократическими чертами лица, которое могло бы принадлежать поэту или художнику, если бы не холодные и пустые глаза цвета зимнего неба. Идеально отглаженный мундир сидел на нём как влитой, он был без единой складки, белоснежный воротничок его рубашки, казалось, мог порезать бумагу, а начищенные до зеркального блеска сапоги отражали тусклый свет больничного коридора. От молодого адъютанта пахло не потом и порохом, как пахло от бойцов Сидорова, а дорогой кожей и оружейной смазкой.

— Господин Строганов? — его голос был таким же безупречным, как и его внешность. Его взгляд был прикован ко мне, и он даже не посмотрел на отца, который тут же вскочил со своего кресла.

— Я, — ответил я, выпрямился, намеренно убирая руку со стены, чтобы показать, что стою на своих ногах.

— Прибыл по поручению майора Волкова, — адъютант зашёл в палату такими же точными и выверенными шагами, как у часового механизма. В руке он держал тонкую папку из дорогой кожи. — Вам предписание.

Он раскрыл папку, достал из неё сложенный вдвое лист гербовой бумаги и протянул его мне. Я взял документ. Бумага на ощупь была плотной, дорогой, с водяными знаками, а текст на ней был отпечатан на машинке чётким бездушным шрифтом.

Я пробежал глазами по строчкам, хотя уже итак знал, что там написано. Вежливые, обтекаемые, юридически безупречные формулировки: «В связи с проявленными Вами исключительными способностями…», «для оценки потенциала и определения дальнейшего служебного предназначения…», «Корпус Жандармов имеет честь пригласить Вас…». Пригласить? Какое прекрасное лицемерное слово.

— Что это? — голос отца прозвучал хрипло и напряжённо. Он подошёл ближе и попытался заглянуть мне через плечо.

Я молча протянул ему бумагу, и пока отец, морща лоб, разбирал казённые фразы, я внимательно смотрел на адъютанта.

— Что значит «полная диагностика способностей»? — спросил я, хотя и так прекрасно понимал, что это эвфемизм для «полного и всестороннего изучения под микроскопом».

— Ровно то, что написано, господин Строганов, — бесстрастно ответил адъютант. — Центральная лаборатория Корпуса оснащена самым передовым оборудованием. Лучшие специалисты Империи определят точный уровень и тип вашего дара. Это необходимо для вашей же безопасности и для того, чтобы Империя могла использовать ваши таланты с максимальной эффективностью.

— И когда это… «приглашение» вступает в силу?

— Немедленно, — в его голосе не было ни тени сомнения. — Транспорт ожидает у центрального входа. Вам даётся пятнадцать минут на сборы.

— Немедленно⁈ — взорвался отец. Он скомкал бумагу в кулаке, его лицо побагровело. — Да он еле на ногах стоит! Он ранен! Какие, к чёрту, сборы⁈ Я его никуда не пущу!

Адъютант даже не удостоил его взглядом, и продолжал смотреть на меня, а я в его холодных глазах увидел скуку. Немудрено, ведь для него мой отец сейчас был лишь шумной иррациональной помехой.

— Андрей Ильич, — официальное обращение адъютанта к отцу прозвучало как удар хлыста. — Ваше беспокойство понятно, но это вопрос государственной необходимости. Можете не переживать за здоровье своего сына, о нём позаботятся лучшие врачи Империи. Ваше же вмешательство может быть расценено как… — он сделал едва заметную паузу, чтобы подобрать слова помягче, — как воспрепятствование деятельности представителя власти при исполнении. Со всеми вытекающими последствиями.

Юридически безупречная удавка. Хорошо завёрнутая в обёртку закона угроза.

— Это не приглашение! Это приказ! — заорал отец и сделал шаг к адъютанту. — Вы забираете его, как преступника! Что вы собираетесь с ним делать⁈ Ставить опыты будете над ним⁈

— Батя, тихо.

Мой голос прозвучал неожиданно так твёрдо и громко, что отец замер на полушаге, обернулся ко мне, и я увидел в его глазах ярость и бессилие.

— Кирилл, ты не понимаешь…

— Понимаю, — я медленно подошёл к нему, положил руку ему на плечо и почувствовал, что его мышцы напряжены, как камень. — Бать, я всё понимаю лучше, чем ты думаешь, успокойся.

Я смотрел отцу прямо в глаза, словно безмолвно говорил ему: «Пожалуйста, не делай глупостей. Не давай им повода. Мы уже проиграли эту партию, сейчас главное не потерять ещё и доску».

— Хорошо, — выдохнул он так горько и обречённо, что у меня самого защемило в груди.

Я повернулся к адъютанту.

— Пятнадцать минут, и я буду готов, — сказал я совершенно спокойно. — Можете подождать в коридоре.

Он едва заметно кивнул, развернулся на каблуках и вышел, а я подошёл к шкафчику, где лежала моя одежда, которую мне выдали в госпитале взамен той, что забрали как вещдок, так как она была на мне, когда была бойня в ангаре.

— Кирилл, сынок… — дрожащим голосом проговорил отец. — Что же это такое…

— Это новая жизнь, батя, — я снял с вешалки рубашку. — Та, в которую добро пожаловать.

Бронированный автомобиль, в который меня усадили, оказался полной противоположностью тому, что я ожидал. Я представлял себе, что машина окажется чем-то вроде тюремного фургона, тесную и глухую коробку без окон, но вместо этого я оказался в роскошном, отделанном тёмной кожей салоне, который мог бы быть, например, в личном лимузине великого князя. Толстые стёкла в автомобиле были тонированными и превращали мир снаружи в безмолвное серое кино. Я отметил про себя, что машина двигалась абсолютно бесшумно и словно парила над брусчаткой.

Мы ехали недолго, и я опять ошибся, потому что ожидал увидеть какое-нибудь мрачное здание на окраине города, ощетинившееся антеннами и колючей проволокой, но автомобиль, миновал центр и свернул в неприметный переулок где-то в районе Литейного проспекта, а потом въехал в арку старого доходного дома. Никаких знаков, никакой охраны, идеальная маскировка.

Машина остановилась во внутреннем дворе-колодце, где нас уже ждали двое в штатском. Они молча открыли дверь, и адъютант жестом пригласил меня на выход. И только тут я понял, что мы не будем входить в здание. Один из людей в штатском нажал что-то на стене, и часть брусчатки во дворе беззвучно поехала в сторону, открывая тёмный, ведущий вниз пандус. Мы спускались под землю.

Лаборатория оказалась не обычным подвалом, а огромным многоуровневым комплексом, который выгрызли в граните и обустроили под самым сердцем Иркутска. Воздух в помещении был холодным и стерильным, и в нём едва улавливался запах озона и ещё чего-то чужеродного, а стены помещения были облицованы неокрашенным полированным металлом, он отражал холодный, безжизненный свет, что лился отовсюду и ниоткуда одновременно.

Меня провели по длинному коридору в центральный зал, и, как только я вошёл в него, замер.

Это было не заурядное медицинское помещение, а настоящий храм точной и безжалостной науки, в центре которого стоял алтарь —огромное, похожее на зубоврачебное кресло из моих детских кошмаров. Это кресло было опутано сотнями проводов, шлангов и датчиков, и было похоже не на диагностический прибор, а на эшафот для уникальности, на операционный стол для души. А вокруг этого священного алтаря, как жрецы, бесшумно двигались люди в белых халатах. Их лица были скрыты масками, и они не обращали на меня никакого внимания, потому что были полностью поглощены своими приборами, экраны которых светились синими и зелёными графиками.

— Прошу, господин Строганов, — адъютант указал на кресло.

Я подошёл к креслу, сел в него, и оно оказалось неожиданно удобным. Его холодная поверхность приняла форму моего тела, и техники в белых халатах тут же окружили меня, начав опутывать меня различными датчиками. Сотрудники лаборатории работали быстрыми и отточенными движениями и не позволяли себе ни единого лишнего жеста. Липкие диски датчиков приклеивались к моей голове, к вискам, к груди, к рукам, а вокруг головы защёлкнулся обруч, который был сплошь утыкан иглами-сенсорами, и они едва заметно покалывали мою кожу. Я чувствовал себя насекомым, которого препарируют заживо.

В этот момент в зал вошел пожилой человек с аккуратной седой бородкой на лице и очками с толстыми линзами, которые делали его глаза огромными и любопытными, как у совы. На его халате была вышита фамилия: «Профессор Аркадьев». Он подошёл к центральному пульту, который был весь заставлен мониторами, и кивнул техникам.

— Начинаем. Базовое сканирование, подайте минимальный импульс.

Я почувствовал, как по телу пробежала едва заметная волна, она была похожа на слабый разряд статического электричества.

`[ ОБНАРУЖЕНО_ВНЕШНЕЕ_ВОЗДЕЙСТВИЕ. ЗАПУСК_ПРОТОКОЛА: «МАСКАРАД».]`

План созрел у меня ещё в машине. Я был абсолютно уверен в том, что показать им всю свою силу было бы равносильно самоубийству, так как учёные обязательно увидят во мне уникум, аномалию или не поддающийся классификации объект, а это прямой путь на операционный стол или в пожизненную изоляцию. Нет, я должен был быть в глазах как учёных, так и правоохранительных органов сильным, но понятным. Ценным, но не незаменимым. Я должен был дать им то, что они хотели увидеть, но в строго отмеренных дозах.

Моя Консоль работала на скорости, которая была недоступна лабораторным машинам, поэтому она шустро начала строить «заглушку». Процесс был похож на создание виртуальной машины внутри моей собственной системы. Начал я с того, что выделил небольшой пул нанитов и написал для них простейший скрипт: перехватывать все внешние запросы, анализировать их и выдавать обратно заранее подготовленный фальшивый ответ. Потом откалибровал его на показатели среднего и ничем не примечательного Кинетика уровня Эпсилон. Он идеально мне подходил, потому что был сильным для простолюдина, но совершенно обыденным для мира аристократии и военных.

— Однако, странно. После ознакомления с рапортом майора Волкова я ожидал, скажем так, нечто большего. Что ж, давайте увеличим мощность импульса на десять процентов за цикл и посмотрим, где же его предел.

И начались рутинные проверки, в которых каждые тридцать секунд по моему телу пробегал всё более сильный разряд, но каждый раз моя «заглушка» исправно выдавала учёным фальшивые данные. Моя система тратила всё больше энергии на поддержание иллюзии, потому что нагрузка постоянно росла, но пока всё шло чётко по моему плану.

— Эпсилон-три… Эпсилон-четыре… — монотонно бубнил техник. — Дальше уровня Эпсилон-пять не идёт. Реакция на пиковую нагрузку слабая. Похоже, Аркадий Петрович, что это всё, на что он способен. Потолок его возможностей.

Профессор Аркадьев раздражённо снял очки и протёр их платком.

— Не понимаю. В отчёте Волкова ясно сказано: создание полноформатного барьера класса Бета, множественные кинетические манипуляции, структурная деформация металла… А мы видим какого-то заштатного механика, который с трудом может зажечь лампочку. Либо майор преувеличил, либо… — он нахмурился, и в его глазах блеснул нездоровый научный азарт. — Либо объект сопротивляется. Борис, подайте на контур головы прямой дестабилизирующий импульс. Пиковая нагрузка, ноль-пять секунды. Хочу посмотреть на реакцию его мозга, а не на то, что он нам показывает.

— Аркадий Петрович, это может быть опасно! — запротестовал техник. — Это не по протоколу!

— Протокол писал я, молодой человек! — рявкнул профессор. — Выполняйте!

И в этот момент я понял, что мой план провалился. Прямой импульс в мозг— это уже не сканирование тела, а натуральная попытка меня взломать. Моя «заглушка» была рассчитана на то, чтобы обманывать внешние сенсоры, но она вовсе не была файрволлом, способным выдержать прямую хакерскую атаку.

`[ВНИМАНИЕ! ОБНАРУЖЕНА_ПРЯМАЯ_АТАКА_НА_ЦЕНТРАЛЬНОЕ_ЯДРО! ПОПЫТКА_ВЗЛОМА_СИСТЕМЫ!]`

Я попытался было перестроить защиту и перебросить все ресурсы на укрепление ментального щита, но было уже поздно.

Я почувствовал этот импульс, словно в мой мозг вонзили раскалённый добела гвоздь. Ослепительная вспышка боли, и моя тщательно выстроенная программная «заглушка» разлетелась на куски.

Плотина рухнула.

Вся та мощь, которую я сдерживал, вся та энергия, которую я прятал за фальшивой стеной, хлынула наружу неконтролируемым яростным цунами, и вся мощная сила моей Консоли, помноженная на три дня принудительного накопления энергии в госпитале, разом вышла из меня.

Лаборатория как будто сошла с ума: тихий писк датчиков и всевозможных аппаратов мгновенно перерос в оглушительный, разрывающий уши вой аварийной сирены; красные лампы под потолком замигали с бешеной скоростью и залили стерильный белый зал паническими кровавыми всполохами, а все приборы, что до этого лениво рисовали спокойные графики, словно взбесились: стрелки на аналоговых датчиках дёрнулись вправо и с сухим треском начали ломать ограничители; экраны мониторов не выдержали перегрузки и замерцали, а затем погасли один за другим, оставив после себя лишь тонкие струйки дыма. Центральный кристалл-анализатор — сердце лаборатории — загудел и завибрировал, а затем с оглушительным звоном треснул и покрылся сетью тонких, как паутина, трещин.

В зале повисла оглушительная тишина, в которой слышны были лишь вой сирены да испуганное дыхание техников, которые вжались в стены и смотрели на меня с суеверным ужасом.

Профессор Аркадьев, бледный, как полотно, стоял у своего разбитого пульта и недоумённым взглядом смотрел на единственный уцелевший аварийный монитор, на котором не было никаких графиков, только цифры.

— Это невозможно… — тихо пробормотал он, снял очки, протёр их дрожащей рукой и снова надел, словно надеялся, что картинка перед его глазами изменится. — Это… это аномалия! Его уровень зашкаливает! Это не Бета…а это что-то совершенно неизвестное, это что-то за гранью! Посмотрите! Структура потоков нестабильна и хаотична, как у дикой Пыли, но… но она управляема! Потенциал… просто не поддаётся измерению!

Профессор повернулся и посмотрел на меня, и в его глазах я увидел ещё больше научного любопытства. Техники испуганно перешёптывались и смотрели на меня так, словно я был ходячей атомной бомбой, у которой только что сорвали чеку. Майор Волков стоял в комнате наблюдения и из-за бронированного стекла смотрел на меня. Он выслушал доклад профессора с абсолютно непроницаемым видом и не выказал ни удивления, ни страха. Сейчас в его глазах, я был уверен, был лишь холодный и хищный блеск аналитика, который только что получил ошеломляющие, но абсолютно бесценные данные. Волков смотрел на меня как на уникальный стратегический ресурс, который только что попал ему в руки, и наверняка уже прикидывал, как наиболее эффективно использовать это новое оружие в лице меня в интересах Империи.

— Поздравляю, Строганов. Вы настоящий уникум, — без тени улыбки сказал он совершенно спокойно, словно ничего не произошло.

— Империя предлагает вам выбор.

Он сделал паузу, чтобы придать значимости своим словам.

— Вы можете стать героем. Поступить на имперскую службу, где ваши таланты будут изучать и развивать лучшие специалисты. Вы получите всё, о чём только могли мечтать: статус, ресурсы, возможности. Или…

Я сделал усилие над собой и согласно кивнул.

— Я согласен служить Империи, — твёрдо сказал я, и мой голос не дрогнул.

Волков кивнул в ответ, словно другого ответа от меня и не ожидал. Майор оставался верен себе и не испытывал ни триумфа, ни радости, лишь удовлетворение от того, что ещё одна фигура на его великой шахматной доске заняла положенное ей место.

Обратный путь в госпиталь был сюрреалистичным. Меня больше не вели под конвоем — адъютант шёл на полшага позади, и в его присутствии была не угроза, а почтительность, с которой перевозят хрупкий, бесценный и смертельно опасный груз. Врачи и медсестры, которые попадались на нашем пути по коридорам, шарахались в стороны, прижимаясь к стенам и провожали меня испуганными взглядами. Меня вернули в ту же палату, но теперь у её двери неотлучно стояли двое в штатском. Одинаково безликие, с пустыми глазами, они держали свои руки так, словно под пиджаками у них были не кобуры, а готовые взорваться гранаты.

На следующий день, когда я заставлял себя делать упражнения, чтобы как можно быстрее восстановить контроль над телом, дверь снова открылась, и на её пороге я увидел всё того же безупречного адъютанта. Однако на этот раз в его руках был не планшет, а большой плоский ящик из тёмного полированного дерева с имперским гербом и инкрустированный серебром.

Адъютант вошёл, поставил ящик на мою койку и открыл его.

На подкладке из чёрного бархата я увидел мундир, который был сшит явно специально для меня. Что же, спасибо тебе, майор Волков, за мою новую кожу и ваш крепкий ошейник для меня.

Ткань, из которой был сшит мундир, оказалась цвета глубокого индиго, и, казалось, впитывала свет, а на ощупь казалась чем-то живым. Она была гладкая и прохладная, с едва уловимой текстурой кожи рептилии, и совершенно не была похожа на привычную шерсть или сукно. Серебряные пуговицы мундира с двуглавыми орлами тускло поблёскивали в утреннем свете, но я обратил внимание на герб, что был вышит на рукаве. Такого символа я ещё не видел — это был не стандартный герб Корпуса (грифон, символ Корпуса, сместился наверх), а чёрный щит, поверх которого скрестились молния и шестерня, вышитые серебряной нитью.

— Ваша новая форма, господин Строганов. Приказ майора Волкова. — адъютант говорил совершенно будничным голосом, словно зачитывал инвентарную опись.

— Примерка не потребуется? — спросил я, проводя пальцем по холодной, гладкой ткани.

— Не потребуется, — ответил адъютант.

Эта фраза, брошенная как нечто само собой разумеющееся, была красноречивее любых угроз., и я понял, что им обо мне известно всё. Меня измерили, взвесили и изучили, пока я был беспомощен, как кусок мяса.

— К форме прилагается личное оружие, — адъютант указал на второе отделение в ящике. Там, в вырезанном по форме ложе, лежал тяжёлый автоматический пистолет, а рядом лежало три запасных магазина к нему.И трость…

Трость была хороша. Она была выполнена из чёрного, как эбеновое дерево, композита, с тяжёлым серебряным набалдашником в виде головы волка. Какая тонкая, злая ирония.

— Майор Волков считает, что ваш образ… полезен, — пояснил адъютант. Вам рекомендовано продолжать ею пользоваться.

Я взял в руку трость, она оказалась тяжёлой, но идеально сбалансированной. Это было не просто приспособление для ходьбы, её вполне можно было использовать и как оружие.

Адъютант вышел из палаты, а я остался наедине со своей новой судьбой, что лежала сейчас в деревянном ящике, переданным мне по приказу майора Волкова.

Я медленно, как будто совершал ритуал, начал одеваться. Больничная рубаха полетела на пол. Новая сорочка из тончайшего хлопка была прохладной и приятно легла на кожу, а брюки, сшитые из той же тёмно-синей ткани, оказались тяжелее, чем я ожидал. «Наверняка в их подкладку было вплетено что-то армирующее» — подумал я и взял в руки мундир.

Он сел как влитой. Как только я надел его, то сразу почувствовал, как ткань мундира едва заметно напряглась. Она подстраивалась под мои мышцы. Настоящая умная броня. Высокий и жёсткий воротник плотно обхватил шею, я застегнул на нём последнюю пуговицу, и в этот момент что-то внутри меня щёлкнуло и оборвалось.

Я подошёл к небольшому зеркалу, висевшему на стене, посмотрел в него и отшатнулся. Из зеркала на меня смотрел незнакомец. Я увидел лицо молодого человека со следами недавних страданий на нём, но его глаза… глаза принадлежали другому человеку. В них не было ни юношеской растерянности, ни отчаяния калеки. В них был холодный и уставший блеск, который говорил о том, что этот человек видел слишком много смертей и заплатил слишком высокую цену.

А мундир… он абсолютно поменял образ молодого паренька. Строгие линии формы, её тёмный властный цвет, серебро пуговиц и герб на рукаве превращали худощавого юношу в опасное оружие, облачённое в человеческую плоть. У моего отражения в зеркале была стать, уверенность, а также чувствовалась скрытая угроза.

Я поднял руку и коснулся своего отражения, а потом посмотрел в глаза этому незнакомцу, но увидел в них лишь отголоски своей собственной воли. Она была погребена под тяжестью этого мундира и под грузом нового бытия, что было мне навязано Майором Волковым.

Старый Кирилл умер в том ангаре, рядом с трупом своего врага. Я стал собственностью Империи.