Глава 21

Моё «я» не исчезло, оно барахталось в битом коде и повреждённых секторах собственной памяти. Последнее, что я помнил — это грохот пулемёта, триумф мести и оглушительный финальный `[СИСТЕМНЫЙ_СБОЙ] `, а потом сплошное ничего и падение в бездонный колодец, стены которого были исписаны красными строчками `ERROR`. Однако темнота оказалась вовсе не пустой, и сейчас я плыл в бесконечном потоке системных ошибок, аварийных протоколов и отчаянных попыток самодиагностики.

Я не знаю, сколько я там пробыл. Час? День? А может целую вечность? Этого я не понимал, однако почувствовал, как сквозь этот хаос начал пробиваться порядок.

` [ДИАГНОСТИКА БИОЛОГИЧЕСКОЙ ОБОЛОЧКИ… ОБНАРУЖЕНЫ КРИТИЧЕСКИЕ ПОВРЕЖДЕНИЯ.] `

` [ЗАПУСК ПРОТОКОЛА АВАРИЙНОГО ВОССТАНОВЛЕНИЯ… 3%… 4%…] `

Первым ко мне вернулся запах. Острый и химический, он въедался в мои ноздри, выжигая собой остатки запахов крови и пороха. Память тотчас отозвалась сухой информацией — запах антисептиков. Затем я услышал тихий, монотонный, ритмичный писк. Это был звук прибора, что отмерял удары моего сердца. Жив. Значит, я всё-таки жив.

Я попытался открыть глаза, но веки, казалось, были залиты свинцом. С нечеловеческим усилием я заставил их дрогнуть и приоткрыться на миллиметр. Мир оказался размытым, слепящим, абсолютно белым пятном: белый потолок, белые стены, белые простыни, которыми я был накрыт. Я моргнул раз, другой, пытаясь сфокусировать зрение.

Картинка медленно обрела резкость. Я лежал на узкой койке с металлическими бортиками. Надо мной висела капельница, из которой в вену на моей руке тянулась тонкая трубка. Рядом со мной стоял тот самый пищащий аппарат, на его маленьком экране зелёной змейкой извивалась линия моего пульса. Судя по качеству оборудования, это был очень хороший военный госпиталь.

Я попробовал пошевелиться, но тут же застонал, так как в ответ на мою попытку в теле заиграл целый симфонический оркестр боли. Правое плечо (то самое, в которое упирался приклад пулемёта) горело так, словно его держали в раскалённых углях. Мышцы спины и рук свело судорогой, они протестовали против чудовищной перегрузки, которую я на них обрушил, а голова от боли гудела, как колокол после удара.

Этот мой тихий стон оказался громче любого выстрела, и в ответ я услышал:

— Кирилл?..

Голос, которым было произнесено моё имя, был до боли знакомым и родным, полным бесконечной усталости. Я повернул голову в сторону голоса, и тут же ощутил такую боль, словно тысячи иголок впились в мою шею.

В неудобном деревянном кресле, которое стояло рядом с моей койкой, спал отец. Вернее, не спал, а провалился в тревожное забытьё. Его голова была откинута на спинку, рот приоткрыт, а рука безвольно свисла и почти касалась пола, его вид для меня был болезненнее, чем любая физическая боль.

Это был уже не тот крепкий, пусть и потрёпанный жизнью купец, которого я знал. Мне казалось, что за эти несколько дней отец постарел лет на десять, так как его лицо, всегда румяное от ветра и работы, теперь было серым, вокруг глаз залегли глубокие тёмные тени, а в бороде и на висках, там, где раньше была лишь редкая проседь, теперь густо белела седина.

— Батя… — прохрипел или проскрежетал я слабым голосом.

Отец вздрогнул, как от удара, и широко раскрыл глаза. Сначала в них было лишь непонимание и мутная пелена сна, а затем он увидел меня и то, что я смотрю на него.

— Сынок! — он подскочил с кресла с такой скоростью, что оно с грохотом опрокинулось. Отец бросился ко мне и рухнул на колени у моей койки. — Живой… Господи, живой!

Он схватил мою менее травмированную левую руку, и его пальцы, грубые и мозолистые, задрожали. Батя прижался к моей руке своей небритой колючей щекой, и я почувствовал, как на мою кожу капает что-то горячее и мокрое. Отец плакал. Этот сильный немногословный мужик, что прошёл через десятки штормов и пиратских атак, сейчас плакал от облегчения и пережитого ужаса совсем как ребенок.

— Тише, батя, тише… — прошептал я и попытался сжать его руку в ответ, но пальцы плохо слушались меня. — Я в порядке. Почти…

— В порядке⁈ — он поднял на меня свое заплаканное и искажённое болью лицо. — Ты хоть знаешь, где ты был⁈ Ты три дня был без сознания! Врачи не обещали… они говорили, что ты можешь не очнуться! И ещё, что твоё тело… оно сожгло себя изнутри!

Отец говорил быстро и сбивчиво, он словно выплёвывал слова в попытке избавиться от яда, который копился в нём все эти дни.

— Я… я перестарался немного, — я попытался выдавить из себя кривую усмешку, но получилось, скорее всего, жалко.

— Перестарался⁈ — его голос сорвался на крик, но отец тут же осёкся и спросил испуганным шепотом. — Сынок, что ты наделал? Что это было?

Отец смотрел на меня, и в его глазах за радостью и облегчением я увидел то, чего боялся больше всего. Я так и знал, в глубине его души поселится тревога. Он смотрел на меня и не узнавал, потому что опять перед собой видел не своего сына, а чужое, непонятное, пугающее существо в его теле. И он был прав.

— Бать, это очень долгая история, — тихо ответил я и отвёл взгляд. — Ведь мы с тобой живы, а это главное. Это ты мне лучше скажи, ты сам-то в порядке?

— Я-то в порядке, — отец махнул рукой, как будто отмахнулся от назойливой мухи. — Отделался от пиратов парой синяков, а жандармы были вежливыми. Но вот скажи мне, сынок, что дальше будет с нами? Наша прежняя жизнь, она ведь закончилась в том ангаре, верно?

Я молчал. А то я мог ему ответить? Что он прав, и что наша тихая, пускай и нелёгкая, жизнь владельцев старого грузового дирижабля закончилась? Что теперь мы собственность Империи, а я променял нашу свободу на наши жизни?

Отец понял всё по моему молчанию. Медленно поднялся с колен, поставил на место опрокинутое кресло и сел, но руки моей не отпустил. Его плечи были понуро опущены, он выглядел человеком, который только что узнал, что его дом сгорел дотла.

— Этот капитан… Волков, — тихо произнёс он. — Он приходит каждый день. Не спрашивает ничего, просто сидит и смотрит на тебя. Как… как на какую-то диковинную вещь в лавке. Ждёт, когда можно будет её купить.

— Бать, он уже купил, — так же тихо ответил я.

Мы замолчали, и в палате снова стало тихо, однако эта тишина была другой: она была плотнее больничных стен и тяжелее свинцовых туч за окном; она была наполнена невысказанными словами, страхом перед нашим будущим и скорбью по ушедшему прошлому. Да, мы были живы, но при этом мы оба понимали, что только что вырвались из горящего дома только лишь для того, чтобы оказаться в этой стерильной белой клетке, которую построил для себя я сам.

Ссутулившись, отец сидел в своём кресле и молчал. Он смотрел на свои мозолистые огрубевшие руки, что лежали на коленях, словно видел их впервые. Руки, которые всю жизнь держали штурвал, затягивали гайки и таскали ящики. Всё раньше было просто и понятно. А теперь на больничной койке лежал его сын — существо с непонятными и пугающими способностями, которое только что вырвало их обоих из пасти смерти, но заодно и вышвырнуло из единственного мира, который был знаком отцу. Я видел, как в его голове никак не могут сойтись эти две реальности, и от этого мне было тошно.

Я закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на отчётах Консоли.

` [ВОССТАНОВЛЕНИЕ_МЫШЕЧНОЙ_ТКАНИ: 47%…] `

` [СТАБИЛИЗАЦИЯ_НЕРВНОЙ_СИСТЕМЫ: 61%…] `

Холодные и бесстрастные цифры успокаивали меня, ведь они были моей стихией. Проценты, графики, протоколы — абсолютно понятная и логичная для меня система, в отличие от того хаоса человеческих эмоций, который сейчас царил в этой маленькой белой палате.

Негромкий и немного неуверенный стук в дверь заставил нас обоих вздрогнуть, так как он был непохожим на властный стук врачей или бесшумное появление людей Волкова. Я невольно напрягся, а отец поднял на меня вопросительный взгляд.

— Войдите, — мой голос все ещё был слаб, но уже не скрипел.

Дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова. Шлем с неё был снят, и я увидел то самое суровое, обветренное лицо мужчины лет сорока со шрамом на левой брови. Сержант из группы «Гамма» замялся на пороге, словно не решался войти, а за его спиной виднелись ещё несколько фигур в больничных халатах, накинутых поверх армейских кителей.

— Господин Строганов? — сержант привык отдавать приказы под грохот боя, и его хриплый и громкий голос в больничной тишине прозвучал неуместно громко и хрипло. — Не помешаем? Мы всего на одну минутку.

— Входите, сержант, — ответил я и попытался приподняться на локтях, но моё плечо тут же пронзила острая боль. Я скрипнул зубами и снова откинулся на подушки.

Сержант Сидоров (его фамилию я узнал позже) вошёл в палату, и за ним, неловко переминаясь с ноги на ногу, протиснулись ещё трое — два кряжистых молчаливых ветерана, чьи лица были похожи на потрескавшуюся от зноя землю, и один совсем молодой парень с пластырем на щеке. Это был тот самый парнишка, которого я спас от выстрела из дробовика. Нежданные гости заполнили собой всё свободное пространство, и палата, которая до этого казалась просторной, мгновенно стала тесной, а воздух сразу наполнился запахами казармы, перебив привычные запахи госпиталя. С приходом нежданных гостей в палате стало пахнуть дешёвым табаком и потом, а ещё я ощутил какую-то неуловимую ауру опасности, которая всегда окружала людей их профессии.

Они стояли, молчали и смотрели на меня. В их взглядах я больше не видел ни любопытства, ни снисхождения к гражданскому, зато было уважение, и от этого мне стало ещё более неуютно, чем под дулом пистолета.

— Мы это… — начал Сидоров, и было видно, что слова даются ему с трудом. Он явно чувствовал себя увереннее с винтовкой в руках, чем с благодарственной речью на устах. — Посовещались с парнями, кто на ногах… и решили зайти. Поблагодарить.

Он выдержал паузу, подбирая слова.

— Если бы не вы, то нас бы там всех положили. Всю группу. Мы бы сейчас в мешках лежали, а не в соседней палате раны зализывали. Вы нас вытащили буквально с того света.

— Я спасал своего отца, сержант, — ответил я, инстинктивно пытаясь приуменьшить свою роль. Мне не нужна была их благодарность, так как она была тяжёлой и обязывающей, она напоминала о том, кем я стал. — Вы просто оказались рядом.

— Может, и так, — упрямо качнул головой Сидоров. — Но факт остается фактом. Та граната… я уже с жизнью прощался. А вы… я в жизни такого не видел. А я много чего повидал, уж поверьте.

— Он прав, — вдруг подал голос молодой боец, делая шаг вперёд. Он смотрел на меня широко раскрытыми, почти детскими глазами. — Вы меня спасли. Лично. Я видел ту картечь… она летела мне прямо в лицо. А потом… просто исчезла. Я даже не понял, что произошло. Только потом, когда сержант рассказал… Спасибо вам. От души.

Он густо покраснел, неловко кивнул и отступил назад, а два других ветерана, что молча стояли рядом, с суровым достоинством тоже кивнули, подтверждая его слова.

— Просто делайте свою работу, парни, — наконец выдавил я. — Этого достаточно.

Сидоров криво усмехнулся.

— Работу-то мы свою сделаем. Благодаря вам, у нас ещё будет такая возможность. Но наши слова — это не просто благодарность, господин Строганов, — он сделал ещё один шаг вперёд, и его взгляд стал очень серьёзным и даже немного торжественным. — То, что вы сделали…такие вещи никогда не забываются. И если вам или вашему отцу, — он кивнул в сторону застывшего в кресле бати, — когда-нибудь что-то понадобится… что угодно: помощь, совет, или, возможно, возникнет необходимость, чтобы кто-то прикрыл спину…

Отец медленно поднял голову и посмотрел на этих суровых, закованных в шрамы и мускулы мужчин, а потом перевёл свой взгляд на меня, и я увидел, как в его глазах тревога борется с гордостью. Он не понимал, что происходит, но зато отлично понимал, что его сын, его непутевый, болезненный Кирилл, заслужил уважение таких людей, которых он сам боялся и уважал всю свою жизнь.

— Что ж… не будем вас больше утомлять. Вам отдыхать надо. Так что, поправляйтесь, господин Строганов. До свидания. — Сидоров снова кашлянул, развернулся и вышел из палаты, а остальные последовали за ним, кивнув мне на прощание.

Дверь за визитёрами тихо закрылась, и я облегчённо откинулся на подушку, и тут же почувствовал, как по моему телу разливается чудовищная усталость. Этот визит благодарности вымотал меня сильнее, чем произошедшая в ангаре перестрелка с бандитами, потому что в бою всё было просто: вот враг, вот цель. А сейчас… всё было сложно для меня. Жандармы пришли поблагодарить меня, но на самом деле они лишь подчеркнули ту пропасть, которая теперь лежала между мной и ними.

День сменился ночью, а затем снова настал день. Время в госпитале текло, как густая и вязкая патока, и определял я его уже не привычными часами, а сменой медсестер и уколами обезболивающего. Отец почти не отходил от меня и лишь изредка проваливался в тревожную дрёму под аккомпанемент монотонного писка приборов, сидя в своём неудобном кресле. Мы почти не говорили с ним, так как после визита бойцов «Гаммы» слова стали лишними. Отец видел, что я стал кем-то другим, а я чувствовал, что он боится этого, и эта невысказанная правда стояла между нами, как бронированное стекло и заставляла избегать разговоров об этом.

`[ВОССТАНОВЛЕНИЕ_МЫШЕЧНОЙ_ТКАНИ: 81%…]`

`[СТАБИЛИЗАЦИЯ_НЕРВНОЙ_СИСТЕМЫ: 94%…]`

Консоль работала без перебоев. Она старательно латала моё истерзанное тело, и эффективности её позавидовала бы любая ремонтная бригада. Боль уже отступила, и вместо неё осталась лишь ноющая ломота во всём теле. Я уже мог садиться на койке без посторонней помощи, и каждое такое движение было моей маленькой победой над пределами своего организма.

На следующий день, когда утреннее солнце заливало палату бледным водянистым светом, пришёл Волков.

Я почувствовал его появление раньше, чем услышал стук в дверь. Я узнал шаги капитана, они были негромкими, идеально выверенными и в них не было ни солдатской тяжести, ни врачебной спешки. Это были шаги хищника, который не торопится, потому что знает, что жертва никуда не денется.

Дверь открылась без стука.

Как я и думал, на пороге возник капитан Волков собственной персоной. Вернее, уже не капитан —на его идеально отглаженных погонах теперь красовались две звездочки. Майор. Получил, значит, повышение за блестяще проведенную операцию.

Он пришёл без адъютантов и охраны, и это было пострашнее, чем если бы он привел с собой целый взвод. Волков не нуждался в силе, так как его власть была в его взгляде и спокойствии, в той ауре абсолютного контроля, которая его окружала.

Но самым сюрреалистичным для меня было то, что он принёс с собой. Я совершенно не ожидал увидеть в руках теперь уже майор Волкова огромную плетёную корзину, которая была доверху заполнена разнообразными фруктами. В ней были и ярко-желтые бананы, и оранжевые апельсины, багровые яблоки и тяжелую гроздь иссиня-чёрного винограда, и я вдруг подумал, что в этом стерильном мире медикаментов и белоснежных халатов сочные и яркие цвета соблазнительных фруктов выглядели как что-то инородное и почти неприличное.

— Доброго дня, господа Строгановы, — голос Волкова был ровным и вежливым. — Надеюсь, не помешал.

Отец вскочил с кресла, вытягиваясь по струнке, как будто перед ним был сам Император. Я лишь медленно сел на койке, скрипнув зубами от боли в плече, и молча посмотрел на него.

— Господин майор… — пролепетал батя. — Какими судьбами…

— Зашёл проведать нашего героя, — Взглядом Волков проигнорировал отца, его холодные, проницательные глаза были устремлены только на меня. Он вошёл в палату, поставил корзину на тумбочку рядом с моей койкой и лёгким кивком указал на неё. — Витамины. Способствуют скорейшему восстановлению. Империя заботится о тех, кто ей служит.

Он говорил о фруктах, но я слышал о пайке, который выдают цепному псу.

— Благодарю за заботу, господин майор, но, как видите, я итак быстро иду на поправку. — ответил я без тени сарказма. Игра началась, и я должен был играть по его правилам.

— Вижу, — он едва заметно улыбнулся одними уголками губ, и от этой улыбки по спине пробежал холодок. — Ваша регенерация почти так же впечатляет, как и ваши… боевые навыки. Я ознакомился с отчётом медиков. Они в полном недоумении. Говорят, с такими повреждениями мышечных тканей и нервных окончаний обычный человек остался бы паралитиком на всю жизнь. А вы уже садитесь.

Майор сухо констатировал факт. Факт из досье, которое, я был уверен, уже лежало у него на столе, пухлое и полное вопросительных знаков.

— Мне повезло, — коротко ответил я.

— Везение, — задумчиво повторил он, переводя взгляд на отца, а затем снова на меня. — Интересное свойство. Оно, безусловно, помогло вам не только выжить в Аномалии, но и блестяще справиться с ситуацией в ангаре. Банда Хвата полностью уничтожена, все её члены до единого. Включая их агентурную сеть в порту. Вы оказали Корпусу неоценимую услугу.

Волков говорил так, словно я был его штатным агентом, который выполнил очередное задание. Он мастерски переписывал историю, тем самым превращая мой отчаянный акт самосохранения и спасения своего отца в спланированную операцию под его незримым руководством.

— Я просто хотел выжить и спасти отца, — я решил подыграть ему в эту игру в наивность.

— Разумеется, — легко согласился Волков. — И проявили при этом недюжинное мужество. Кстати, о вашем отце. Андрей Ильич, — он повернулся к бате, и тот вздрогнул, — все обвинения с вас, разумеется, сняты. Более того, Империя компенсирует вам потерю груза и ремонт дирижабля. И даже, сверх того. Можете считать это премией за содействие.

Отец открыл было рот, чтобы что-то сказать, но смог лишь выдавить из себя невнятное «спасибо». Он явно был раздавлен авторитетом этого человека.

А затем Волков снова повернулся ко мне, и его взгляд стал жёстче, он резал меня словно скальпель, нащупывающий нерв.

— Ваши… способности, господин Строганов, — майор сделал едва заметную паузу, тщательно подобрав использованное слово, и эта пауза была тяжелее тонны свинца, — оказались весьма кстати. Вы даже не представляете, насколько.

Он подошёл ближе к моей койке, и я почувствовал исходящий от него едва уловимый запах дорогого одеколона. Волков наклонился, словно собирался поправить мне подушку, и его голос стал тише, потому что то, что он мне собирался сказать предназначалось только для моих ушей.

— Я прочёл ваше личное дело. То, старое. Сын купца, что едва сводил концы с концами. Увлекался механикой, мечтал поступить в Инженерную Академию, но не хватило баллов. Тихий и скромный, совершенно неконфликтный юноша. — Он выпрямился и посмотрел мне прямо в глаза. — Ничего общего с тем человеком, который в одиночку переломил ход боя с элитным штурмовым отрядом и уничтожил Гамма-Кинетика…

Это был не вопрос, а самый настоящий приговор моей старой легенде.

— Люди меняются, господин майор, особенно после того, как их сломали буквально пополам — тихо ответил я и не отвёл своего взгляда от глаз майора.

— Меняются, не спорю, — снова согласился он. — Но всё же не настолько. Впрочем, это уже не имеет значения. Прошлое — это всего лишь набор фактов в папке, важно лишь настоящее и будущее.

Он отошёл от койки и направился к выходу, но у самой двери остановился, обернулся, и его лицо снова стало бесстрастным и вежливым.

— Империя не забывает своих героев, Строганов. Вас ждёт награда и почести. Но сначала необходимо соблюсти некоторые формальности. Так что, молодой человек, отдыхайте и восстанавливайте силы, потому что вы нам понадобитесь в полной боевой готовности. — С этими словами он вышел из палаты, тихо прикрыв за собой дверь.

А я откинулся на подушки, и по моему лбу покатился холодный пот. Отец смотрел на меня с ужасом и непониманием, я же смотрел на яркую и сочную, издевательски красивую корзину с фруктами.

Это был вовсе не визит благодарности. Меня только что вынули из коробки с надписью «Потерпевший» и переложили в другую, на которой стоит гриф «Секретно» и инвентарный номер.