Глава 1

Пацаны стояли перед полосой мокрые, злые и уже заведённые. Под прожекторами блестела размешанная сапогами грязь, чёрным провалом лежал ров, мокро светились перекладины рукохода, а дальше торчали стенка, сетка, бревно и два тяжёлых мешка с песком у финиша.

На такой полосе с человека быстро слетало всё лишнее. Показуха, наглость, понты, привычка выезжать на чужой спине — в грязи это долго не держалось.

Я прошёлся вдоль строя, глянул по лицам. Морды красные, дыхание уже сбито после разминки, глаза у кого злые, у кого пустые, у некоторых блестел юношеский азарт: сейчас всех удивлю.

Видал я таких. Каждый второй поначалу думает, что сила — это когда ты первым грудью рвёшь ленту. А потом жизнь быстро объясняет, что сила — это когда люди рядом с тобой доходят до конца и не жалеют, что вообще с тобой встали в пару.

— Парами, — сказал я. — Своего не терять. Пошли.

Сорвались сразу. Грязь чавкнула под ногами, один с ходу ушёл почти по колено, другой поймал ритм и пошёл дальше без лишней суеты. Я двигался сбоку и смотрел, кто как держит пару.

— Своего веди! Аккуратнее, Богдан!

На рукоходе один дёрнулся слишком резко, сорвался на одной руке и повис. Напарник успел подпереть его снизу плечом, зло рявкнул что-то сквозь зубы, и оба полезли дальше. На стенке двое столкнулись, матернулись, но перелезли. На бревне худой качнулся над канавой, выровнялся и сразу протянул руку назад своему.

Всё шло как обычно. Кто был с головой — работал в паре. Кто с гнильцой — просто ждал удобный момент показать себя во всей красе.

Первым вскрылся Жора.

Крепкий, быстрый, с хорошими данными и с гонором, который, как водится, вырос раньше мозгов. Напарник у него на сетке зацепился ногой, повис, сбился, а Жора даже не обернулся. Пролез первым, вскочил, перелетел ров, вцепился в мешок и дотащил его до черты. Потом бросил мешок под ноги, согнулся, хватая воздух, и уставился на меня с довольной рожей.

— Первый, — выдохнул Жора.

Я посмотрел мимо него. Димка ещё выбирался из грязи — злой, вымотанный, весь в земле. Только потом перевёл взгляд обратно.

— Первый?

Жора сперва даже не понял.

— Ну да, Роман Михалыч…

Я подошёл ближе. Улыбка с его морды слезла сразу. Вокруг притихли. Даже те, кто ещё добегал, начали косить в нашу сторону.

— Чего, тренер? — спросил Жора уже с раздражением.

— Того. Ты пару взял. Где она?

— Так Димчик сам тупил.

— Значит, теперь потащишь тупого, — сказал я. — На старт и идёшь заново.

Жора быстро оглянулся по сторонам, будто искал, кто бы за него вписался. Не нашёл. Тут он, видно, и почувствовал: на своей злости можно выехать один раз, а дальше всё равно упрёшься в правило. А правила здесь были мои — те, которым научила жизнь.

— Я уже прошёл, — всё-таки попробовал спорить Жора.

— Нет, — ответил я. — Это ты пробежался. Сейчас пройдёшь.

К этому моменту Димка дошёл до финиша, бросил мешок и выпрямился рядом — весь в грязи, с песком на скуле и злостью в глазах. Ничего говорить он не стал.

Жора ещё секунду поиграл желваками, потом наклонился, поднял мешок и пошёл обратно. Димка двинулся рядом. Вся база уже смотрела молча.

Второй круг пошёл иначе. На стенке Жора подал руку. На бревне придержал за плечо. А вот у сетки уже Дима дождался, пока Жора выдернет ногу и выберется.

Красоты стало меньше, но толку — больше.

Когда оба дотащили мешок до финиша и уронили его у черты, я только тогда кивнул.

— Вот теперь пришли.

Пацаны тяжело дышали и молча переваривали увиденное.

Я дал отбой. Строй потянулся к корпусу уже вразнобой, с гулом голосов и усталой матерщиной сквозь зубы. Жора на ходу оглянулся на меня, потом на полосу. Пусть запоминает. Такие вещи я объяснял один раз, дальше уже объясняла жизнь.

Я остался у полосы один. Прожектора лупили по грязи, от земли тянулся пар, а за сеткой темнел край базы, дальше уже начинался лес.

Я оглядел ворота, плац, корпус, дальний угол забора и невольно усмехнулся. Давно уже это было не просто базой. В советское время здесь сидели армейские рукопашники, а потом я с помощью бывших сослуживцев выкупил это хозяйство у Министерства обороны и начал собирать здесь пацанов, которые в жизни уже свернули не туда. Бесплатно, конечно. На пожертвования от тех, кто когда-то сам отсюда вышел человеком.

Это была моя земля. Мой порядок. Мои правила. И беда, как водится, приходит ровно в тот момент, когда тебе начинает казаться, что всё под контролем.

Постояв ещё немного и поёживаясь от ветра, я пошёл в кабинет. Комната узкая: стол, лампа с жёлтым кругом света, металлический шкаф у стены и старый телевизор в углу. Я щёлкнул его, сел за стол и глянул на фотографии на стене. Старые наборы, сборы, выпуски, построения у полосы. Лица пацанов, которые давно разошлись кто куда.

Память — вещь полезная.

На краю стола валялась тонкая книжонка в глянцевой обложке. Кто-то из бывших зимой притащил, сунул с умным видом: мол, Михалыч, вам пригодится, там про психологию, про типы личности и прочую современную мудрость. Я тогда полистал её из вежливости, хмыкнул и не выбросил только потому, что бумагу под горячую руку жалко было.

Логика там была простая и потому подозрительная. Этого жалей так, с этим говори эдак, у этого травма, у того внутренний конфликт, а третий, выходит, вообще ни в чём не виноват — просто тонко устроен. Сначала человеку подбирают ярлык, потом под ярлык объяснение, а там уже и любую дурь можно выдать за душевную организацию.

Я раскрыл её наугад и уткнулся в подчёркнутую карандашом строчку: «техника доведения мысли до внешнего абсурда». Хорошо придумано. Сначала мысль до абсурда доводят, потом, видать, и самого человека следом. Я хмыкнул, отодвинул книжку подальше и решил, что жизнь людей обычно лечит быстрее и убедительнее любых таких техник.

Я бросил на стол свисток и зацепился взглядом за одно фото. Группа после прогона. Молодые, злые, плечистые. Почти в центре — Петя с Васей, ещё вместе. Тогда они шли одной связкой и брали полосу так, будто друг без друга им делать было нечего.

Я задержал взгляд ровно на секунду. По телевизору как раз шла криминальная хроника.

— Сегодня утром на проспекте Будённовском было совершено покушение на предпринимателя Василия Иванова…

На экране замелькали мигалки, оцепление, разбитое стекло машины и люди у подъезда.

— По одной из версий, к организации нападения может быть причастен Пётр Романов…

Я хмыкнул и снова глянул на фото. Когда-то эти двое тянули один мешок до финиша и страховали друг друга на стенке. Теперь один заказал другого.

Я потянулся к пульту, собираясь прибавить звук, и в этот момент снаружи глухо ударили в боковое окно. Раз. Потом ещё раз.

Я подошёл к окну, дёрнул штору и сразу его узнал.

Петя стоял во дворе, плечом упёрся в раму, и с трудом держался на ногах на одной только злости. Морда у него была разбита, под глазом уже разливалась синева, губа лопнула. Куртка у Петьки была порвана, вся в грязи и с темневшим пятном крови на боку.

Очень по-петиному. Он всегда умел ввалиться в полное дерьмо с таким видом, будто просто слегка задержался по дороге.

Я щёлкнул замком и распахнул створку.

— Заходи.

Петя влез быстро, но сразу стало видно, чего ему это стоило. Плечи чуть просели, дыхание сбилось, взгляд на миг поплыл. Длилось это недолго. Потом он снова собрал себя в кулак и оглядел кабинет, где бывал десятки раз.

Я закрыл окно, повернул защёлку и сказал:

— Ну.

Петя перевёл взгляд на меня, провёл языком по разбитой губе и выдохнул:

— Сидят на хвосте, Михалыч. Мне бы до утра дотянуть.

Он старался держаться. Даже когда жизнь пропускала его через мясорубку, он всегда подавал себя так, будто ничего особенного не случилось.

— До утра, значит, — сказал я. — А дальше что? Испаришься?

Он едва качнул головой.

— Дальше уже моё, Михалыч…

— Поздно. Раз пришёл ко мне, значит, это уже не только твоё.

Петя усмехнулся, и усмешка тут же перекосила ему лицо от боли. Любой нормальный человек на таком месте уже сел бы и перестал строить из себя кремень. Этот пока держался.

— Выкладывай, — я присел за стол и сложил руки на столешнице.

Петя молчал всего пару секунд, но я уже видел, как у него внутри крутятся варианты — что сказать и как соврать покороче. И тут же заметил ещё одно: взгляд у него опять мазнул по шкафу. Быстро. Слишком быстро для человека, который вроде бы думает только о хвосте за воротами.

Вот тут у меня внутри и щёлкнуло. Пока ещё без вывода. Просто щёлкнуло.

— Вася сел на хвост, — сказал он наконец.

— Это я уже понял.

— Тогда остальное потом, Михалыч. Мне бы воды выпить и засухариться…

— Нет, — отрезал я. — Потом — это когда мне уже придётся разгребать то, что ты сейчас недоговариваешь?

Я взял стакан, налил воды из графина и протянул Пете. Он чуть выпрямился. Ему не понравилось, что я не пошёл по дорожке, которую он себе уже наметил.

— Михалыч, — сказал он, забирая стакан, — мне бы ночь пересидеть. Просто ночь.

— Просто ночь, — повторил я. — Конечно. Люди с продырявленным боком обычно только за этим и приходят.

Петя замер, потом поднёс стакан к губам и сделал несколько жадных глотков. После этого подошёл к окну и чуть одёрнул штору, чтобы глянуть во двор.

— Ты всё такой же, Михалыч, — хмыкнул он.

Он хотел добавить что-то ещё, но не успел — с улицы полоснуло светом фар. Свет прошёл по стеклу и по стене, по той самой фотографии, где они с Васей ещё стояли рядом, как два зверёныша из одной стаи.

Петя не обернулся, но я увидел в отражении, как у него сразу стали холоднее глаза.

Я шагнул к окну и увидел машины у ворот. Кабан подъехал первым и встал. Следом тормознула бэха.

— Быстро работают, — сказал я.

Петя тяжело выдохнул. В этот же момент по коридору застучали шаги. Дверь распахнулась, и в кабинет влетел Серый — запыхавшийся, с горящими глазами.

— Там у ворот братва, — выпалил он.

Я даже не обернулся сразу. Всё ещё смотрел, как фары режут двор. За Серым уже показались ещё двое. Все трое встали в дверях и уставились на Петю у окна.

— Выходим, Михалыч? — спросил Серый, уже всё поняв.

Я повернулся к нему.

— Стоять.

На базе мои команды редко приходилось повторять. Кто не понимал с первого раза, долго здесь не задерживался.

Я перевёл взгляд на Петю.

— Значит так — остаёшься здесь. Никуда не лезешь.

У него аж бровь вверх вскинулась.

— Думаешь, я полезу по ящикам, Михалыч, ты чё?

— Я думаю ровно то, что должен.

Он посмотрел на меня внимательно и всё понял. Я его уже считал до конца, и лишнего доверия тут не будет.

Я повернулся к пацанам.

— Все разошлись по местам.

— Но если они полезут… — начал Серый.

— Я сказал: по местам.

Пацаны сразу осеклись. Петя молча слушал. Я ещё раз повернулся к нему.

— И рта не открывай, пока меня нет.

— Узнаю школу, — усмехнулся Петя и тотчас стиснул зубы от боли.

— А я узнаю тебя, — ответил я. — И это тебе не помогает.

Я вышел из кабинета, прикрыл дверь и пошёл к воротам. Люди Васи стояли у ворот. В хороших куртках, в дорогой обуви. Самого Васю я сперва не увидел. То ли сидел в машине, то ли стоял в тени. Но что он здесь, я понял сразу.

Я вышел из ворот и остановился.

— Вечер добрый, — вежливо сказал один из братков. — У нас здесь свой вопрос. Отдайте человека и не лезьте в чужую войну.

— Сразу нет, — ответил я.

Он чуть улыбнулся.

— Вы не дослушали.

— Я дослушал. Нет.

Второй, пошире, с тяжёлой шеей, шагнул ближе к воротам:

— Давайте без лишнего. Все взрослые люди. Мы забираем своего человека и уезжаем. Вас это вообще не касается.

Я опёрся рукой о створку.

— Меня это начинает касаться в тот момент, когда вы подъехали к моим воротам среди ночи и решили, будто можете тут что-то забирать.

Широкий сощурился, переваривая мои слова с запозданием.

— Значит, он всё-таки у вас?

Я посмотрел на него и усмехнулся.

— Ты сейчас вопрос задал или сам себе ответ сочинил?

Братки поняли, что простого разговора не будет. Вежливость ещё держали, но в голосах уже пошло раздражение. Видно было: привыкли, что одного их вида обычно хватает. А тут не хватило.

На секунду повисла пауза. Потом один из них шагнул ко мне.

Зря.

Я даже предупреждать второй раз не стал. Чуть отступил, рванул створку от себя и врезал ему прямо в переносицу. Остальные дёрнулись было вперёд, но тут же встали. Почему — стало ясно сразу, когда из темноты, от машины, наконец подал голос сам Вася.

— Не виляй, Михалыч. Хорошим это не закончится.

Голос у него был хриплый, усталый и раздражённый.

— Я и не виляю, — ответил я. — Я тебе сразу говорю: на моей земле с порога никого не забирают.

— Это не твоя война, — сказал Вася, выходя из машины.

— Зато это моя земля. И ты знаешь, что правила здесь для всех одинаковые.

Вася помолчал, кутаясь в дорогой плащ. А ведь когда-то они с Петькой были одной из лучших связок. Оба брали чемпионаты по рукопашке ещё в советское время.

— Тренер, — вздохнул Вася уже без всякой вежливости.

Он подошёл ближе, держа руки в карманах плаща, и встал почти на расстоянии вытянутой руки.

— Ты же знаешь, зачем к тебе Петя пришёл, — продолжил Вася. — Он пришёл за адресом. За моей сестрой.

Я усмехнулся. Хороший заход. Правильный. Вася всегда умел бить так, чтобы сработало.

Я не торопился отвечать. Вася скользнул взглядом по огням корпуса у меня за спиной. На секунду мне даже показалось — с ностальгией.

— Михалыч, я хочу, чтобы ты понял, кто он теперь.

— Я знаю, кто он, Вась. А вот ты сам-то кто?

Вася промолчал секунду.

— Я хотя бы не лезу через женщину, — поцедил он.

— Ты сейчас серьёзно это мне рассказываешь? — сказал я. — Слушай внимательно, Василий. Даже если всё, что ты говоришь, правда, для меня это ничего не меняет. Потому что ты не лучше. И если бы этой ночью на мой порог пришёл ты, я бы точно так же сперва закрыл ворота, а уже потом слушал ваши сказки.

Вася коротко пожал плечами и заговорил снова:

— Ты очень зря в это влезаешь.

— Я никуда не влезал. Это вы ко мне приехали.

— Отдай его, и мы уедем.

— Нет.

— Петя выйдет. Рано или поздно.

— За воротами вольны делать что хотите, — ответил я. — А внутрь вы не пройдёте.

Вася снова замолчал, на этот раз дольше. Я видел, как он смотрит на вывеску на воротах, где когда-то располагалось старое название базы.

— Иногда хочется вернуться обратно хотя бы на денёк, — прошептал он. — Жалко, что машина времени есть только в кино.

Вася наконец перевёл взгляд обратно на меня, и в его глазах уже искрила нарастающая злость.

— Думаешь, удержишь? — проскрежетал он. — Пацанов не жалко класть? Ты меня, Михалыч, знаешь, я до конца пойду.

— Полчаса — точно, — ответил я, не отводя глаз. — А через полчаса сюда подтянутся ветераны. И тогда вам станет куда грустнее, чем сейчас. Не доводи до греха, Василий. И не заставляй моих впрягаться туда, куда им лезть не надо. Ты тоже меня знаешь.

Тишина затянулась. Я видел, как Вася прикидывает цену шума и цену крови у ворот. Полезть они могли. Ещё как могли. Но Вася прекрасно понимал: ночь длинная, а сюрпризы она любит самые разные.

Наконец Вася обернулся к своим и коротко кивнул. Хлопнула одна дверь машины. Потом другая.

— Очень зря ты это делаешь, тренер, — спокойно сказал Вася.

— Может быть, — ответил я.

Свет фар качнулся. Машины начали разворачиваться.

— Я всё равно дождусь момента, когда Петя выйдет, — бросил Вася напоследок.

Уехали они не спеша. Свет фар ушёл за поворот, гул моторов начал таять.

Я ещё немного постоял у ворот, дождался, пока стихнет двор, и вернулся в кабинет.

С первого взгляда всё было как прежде. Лампа. Стол. Телевизор с убавленным звуком. Фото на стене. Петя сидел на стуле у стола.

Только уже на входе я увидел мелочь, которая чужому ничего бы не сказала, а мне сказала всё. Дверца шкафа, где лежали личные дела учеников, была чуть приоткрыта. Совсем немного. На волосок. Но приоткрыта.

Вот и всё.

Я закрыл за собой дверь и посмотрел на Петю. Стоял он спокойно, а вот глаза уже бегали. Понял, что я всё увидел.

— Знаешь, за что я тебя уважаю, Михалыч? — сказал он. — Ты один таким и остался. С понятием.

Я хмыкнул. Неплохо. Для другого, может, и сработало бы. Старая связь, этот мужской тон без соплей, с правильной дозировкой. Только я к этому моменту уже всё сложил.

— Не надо, Петя, — сухо сказал я. — Вот этого не надо.

Он нахмурился, будто ещё надеялся, что я просто злой после ворот и ещё не собрал картинку до конца.

— Чего не надо?

— Голову мне морочить.

Он промолчал. Я подошёл ближе к столу.

— Ты сюда пришёл не пересидеть. Это у тебя был запасной вариант. А пришёл ты проверить, нет ли у меня адреса старого дома Васиных родителей. Он ведь когда-то должен был светиться в приёмных бумагах. Через дом ты хотел выйти на его сестру. А уже через неё — на самого Васю.

Петя хорошо держал лицо. Только взгляд у него стал ещё тяжелее.

— Он тебе что, уже наговорил? — спросил он. — А если я и правда её люблю и хотел вытащить?

— Не ври хоть сейчас, — оборвал я.

Петя отвёл глаза на секунду, потом снова посмотрел прямо.

— А Вася, значит, святой?

— Где я такое сказал?

— Тогда чего ты его сторону держишь?

— Я держу свою сторону.

Я видел, как Петька по-настоящему завёлся. Только злился он уже не столько на меня, сколько на то, что дорожка, которую он себе придумал, уходит у него из-под ног.

— Ты же знаешь, кто он сейчас, — выдохнул Петя. — Знаешь, во что он превратился.

— Знаю, — ответил я. — И знаю, во что превратился ты.

— Это не одно и то же.

— Для меня сейчас — одно и то же. Вася гнида. Ты тоже хорош. Но если бы этой ночью на мой порог пришёл он, я бы сперва точно так же закрыл ворота, а уже потом разбирался. Потому что дом держится правилом, а не вашими разборками.

Петя хмыкнул. Я видел, как в нём кипит злость, как он ещё пытается нащупать последнюю лазейку.

— Значит, так, — сказал я. — До утра ты здесь останешься, но никакого адреса не будет.

Петя прищурился.

— Может, тогда прямо сейчас выгонишь?

— Прямо сейчас я тебе говорю: здесь ты ничего не получишь.

Он замолчал. Из телевизора снова полез рекламный шум, и я, взяв пульт, убавил звук совсем. Петя наконец отвёл взгляд, чуть кивнул, будто принял сказанное, и даже отошёл к окну.

— Понял, — сказал он.

Вот тут он и решился. Я понял это уже потом, когда прокрутил в голове весь порядок его движений. Когда человек упирается в тупик и видит, что дальше не пройти, у него внутри остаются две дороги: сдать назад или пойти на пролом. Петя выбрал пролом.

— Значит, не договорились, — шепнул он.

Он чуть развёл руками, будто собирался отойти ещё дальше, и в следующую секунду ударил. Низко, с близкой дистанции, короткой заточкой, которую до этого держал в рукаве.

Я успел среагировать, но не уйти до конца. Всё-таки Петя был куда моложе и не зря когда-то считался одним из моих лучших учеников.

Петя тут же отскочил. Даже не посмотрел на меня. Сразу рванул к шкафу.

Вот как быстро он после удара перестал играть. Дёрнул дверцу, полез внутрь, выдрал одну папку, вторую, третью и начал яростно перебирать старые дела, шурша листами.

Я опёрся рукой о стол. Мир начал сужаться. Края лампы поплыли, фото на стене задвоилось, в животе жгло так, будто туда загнали раскалённый прут. Дышать стало трудно.

Петя швырнул очередную папку на пол и выругался.

— Где они?

Он полез в нижний ящик, потом в верхний, выдрал ещё какие-то бумаги, быстро понял, что нужного нет, и только тогда повернулся ко мне. Лицо у него уже стало другим — перекошенным, пустым. Последнюю черту он уже перешёл и сам это знал.

— Где дела? — процедил он.

Я посмотрел на его разбитую морду. И вдруг мне стало почти спокойно. Потому что именно этого я и ждал с того самого мига, как он первый раз мазнул взглядом по шкафу.

Главное я убрал заранее.

Петя шагнул ближе.

— Где, я спросил?

Я втянул воздух, который уже почти не слушался, и ответил:

— Поздно, Петя. Главного здесь уже нет.

Он застыл на секунду, и следом в нём всё будто рухнуло разом. Пустое, чёрное понимание накрыло Петю с головой — он сделал самое последнее и всё равно не получил нужного.

— Сука, — выдохнул он.

Может, хотел ещё что-то сказать, но я уже почти не слышал. Мир начал уходить назад, как берег от лодки. Лампа над столом поплыла, телевизор в углу стал просто серым пятном. Только фотография на стене, где они с Васей стояли рядом, снова попалась мне в глаза. Молодые, сильные. Ещё не дошедшие до этого дна.

Вот и вся разница, подумал я. Полосу они когда-то проходили вдвоём, а к финишу каждый пришёл уже по-своему.

Боль уже не жгла так резко. Она разлилась тупой тяжестью и начала тянуть вниз.

Петя стоял надо мной, с заточкой в руке, среди вывернутых бумаг, распахнутого шкафа и лампового света, который делал весь кабинет каким-то тесным. Он пришёл сюда за главным, вырезал последнюю преграду и всё равно остался с пустыми руками.

И это почему-то радовало.

Не победа, конечно. Какая тут победа. Но дом он всё-таки не взял.

А потом свет стал тухнуть, и кабинет поплыл уже окончательно.