Глава 2

Удушье я почувствовал раньше, чем понял, где нахожусь.

Сначала ушёл пол из-под ног. Потом в шею врезалась петля — резко, зло, без предупреждения. В глазах сразу вспыхнуло белым. Воздух обрубило, и тело дёрнулось само.

Задней мыслью тотчас мелькнуло — тело не моё. Оно чужое и слабое. Я слишком отчётливо почувствовал разницу. Моё прежнее тело, пусть и ослабшее с возрастом, в этот момент уже бы работало. Это… это словно предпочло заранее сдаться.

Думать, что происходит и как это вообще возможно, времени не было. Я пришёл в себя ровно в ту долю секунды, когда ход ещё можно было вырвать назад. И эта оболочка, в которую меня занесло, мне точно не принадлежала.

Руки сами рванули вверх, на зверином рефлексе. Пальцы вцепились в верёвку. Я дёрнул вниз, крутанулся, коленом ударил в пустоту, пытаясь нащупать хоть какую-то опору.

Табуретка, с которой это чучело до меня собиралось уйти в мир иной, уже заваливалась набок, скребя ножкой по полу. Верёвка резала шею, в голове грохотало, а в ушах скрипело так, будто туда песка насыпали.

Я рванул ещё раз, уже всем телом, дёрнул плечом, и петля сползла с горла на подбородок. Я сорвал её с себя и рухнул на пол вместе с табуреткой.

Воздух влетел в лёгкие с такой болью, что я на миг решил: поздно. Потом в груди рвануло ещё раз, я закашлялся, перевалился на бок и вцепился ладонью в пол. Живой. Пока живой.

Я сидел на полу, хватал ртом воздух и быстро собирал картинку. Дверь напротив подпёрта табуреткой. На столе справа пузырёк с успокоительным, рядом стакан с остатками воды. Окно распахнуто настежь, штору тянет сквозняком.

Верёвка на трубе под потолком была завязана криво, по-дилетантски, в спешке. Будто человек долго боялся, а потом вдруг решился и полез делать, толком не умея даже этого.

Я выругался себе под нос и потёр шею. Болело знатно. Под пальцами уже наливался кровоподтёк.

Хорошо хоть это тело ушло в отключку не минутой позже. Ещё немного — и я бы снова стал покойником.

А потом на меня накатила уже настоящая реальность.

Это что, простите за мой французский, за дерьмо? Где я вообще и какого чёрта тут творится?

Я ведь только что умер после того, как предатель Петька продырявил мне брюхо. А теперь что?

Я на автомате потянулся к ране меж рёбер. Но ни крови, ни дыры от заточки там не было и близко.

Японский городовой… это что ещё за фокусы⁈

Я уже понимал, что кабинет не мой, но всё равно ещё раз огляделся — уже с быстро тающей надеждой.

Кабинет был мелкий, душный. Стол, шкаф, бумаги, какие-то детские рисунки в рамках, книги, папки, дешёвая лампа и полка с методичками. Ещё и радио в углу тихо шипело, словно ему одному во всём этом бардаке было спокойно.

Я только хотел снова оглядеться, как из динамика бодрым голосом донеслось:

— Добрый день. Сегодня двадцать третье апреля две тысячи двадцать шестого года. И сегодня, ни много ни мало, исполняется девятнадцать лет со дня смерти первого президента России Бориса Николаевича Ельцина…

Я замер.

Стоп.

Это вообще как понять?

Какой ещё, к чёрту, две тысячи двадцать шестой год?

Я медленно повернул голову к приёмнику, будто если посмотреть на него внимательнее, тот смутится, прокашляется и скажет: извините, гражданин, оговорился, конечно сейчас девяносто какой-нибудь, не пугайтесь. Но радио, сволочь, не смущалось. Бубнило дальше тем же бодрым голосом, как будто ничего странного только что не сказало.

У меня внутри что-то коротко щёлкнуло, и тут же, как назло, вспомнились Васькины слова у ворот. Про машину времени. Пророк, блин, чёртов.

Это что выходит… меня занесло в будущее?

Ну хорошо. Допустим. Не в рай, не в ад, а в будущее. И что теперь? Понятно, что победившего коммунизма тут нет и быть не могло, мы своё ещё в девяносто первом весело прокомуниздили. Но тогда что? Космические корабли? Полёт на Марс? Люди в серебряных костюмах? Роботы с пионерскими галстуками?

Мысли оборвались, когда я увидел на стене фотографию. На снимке стояли двое. Один — здоровый, молодой, из тех, кого природа любит без повода. Второй — хлюпик в очках, сухой, интеллигентный на вид, с какой-то правильной улыбкой, от которой у меня заранее заболели зубы. Оба в белых халатах. Видать, доктора. Или кто они тут теперь.

И вот тут меня кольнуло странное.

Я этих двоих видел впервые. Своей, трезвой памятью — впервые. Но в груди всё равно шевельнулось узнавание. Не моё. Чужое. Будто тело узнало раньше головы. Очень мерзкое ощущение. Словно смотришь на чужую фотографию в первый раз, а рука уже знает, с какой стороны у неё край загнут.

Я на автомате ощупал лицо. Усы сбриты. Скулы не мои. Щёки не мои. Даже кожа какая-то не моя — моложе, тоньше, без старой жёсткости.

Хотелось верить, что если уж я на этой фотографии и есть, то хотя бы тот первый, здоровый. А не этот очкастый интеллигентный доходяга, которому по виду хочется не в морду дать, а шарфик поправить.

И тут я увидел зеркало.

Поднялся я не с первого раза. Ноги были ватные, в висках колотило, перед глазами ещё плыло, но стоять уже можно было. Я сделал два шага, остановился перед зеркалом, глянул — и по телу прошла оторопь.

Из зеркала на меня смотрел тот самый хлыщ в очках с фотографии.

— Твою же мать… — выдохнул я.

Белый халат, кстати, тоже был на мне. На груди на синем шнурке болтался бейдж. Я сорвал его, поднёс ближе и прочитал:

Психолог. Ефимов Роман Михайлович.

Я уставился на эти слова, потом на своё отражение и даже перекрестился.

— Ну здравствуй, Рома…

И если честно, чёрт его знает, радоваться тут или огорчаться. С одной стороны — второй шанс. Молодое тело. Живи заново, если умеешь. А с другой — комплектация у судьбы оказалась с очень поганым чувством юмора. Мало того что тело не моё, так ещё и психолог.

Психолог, мать его.

Вот уж профессия, прости господи. Из тех, где человек сидит в тепле, слушает чужие сопли, кивает с умным лицом и потом объясняет, что у тебя, оказывается, не жизнь развалилась, а «кризис идентичности». Сначала они, значит, тип личности учитывают, потом личные границы, потом внутреннего ребёнка, а заканчивается всё тем, что по телевизору кто-нибудь воду заговаривает и тоже это называет работой с травмой.

Я глянул на стол, где лежала какая-то раскрытая брошюрка с подчёркнутой строчкой. Взял её и хмыкнул.

«Техника доведения мысли до внешнего абсурда…»

Ну конечно. Доведение мысли до абсурда. А потом петля на трубе. Рабочая, видать, техника. До конца довёл.

Стоп… а ведь эту самую хрень я уже читал. Ещё до того, как Петька ввалился ко мне в кабинет. Любопытно.

Я ещё раз посмотрел в зеркало. Молодой — и это уже плюс. Молодое тело податливое, лепи что хочешь. По снимку, кстати, зрение у Ромы, похоже, было не ахти. Те самые очки с линзами в палец толщиной лежали рядом на столе. Но видел я и без них вполне прилично. Может, даже лучше, чем в своём старом теле в последние годы, когда врачи уже давно намекали, что пора привыкать к очкам, а не куражиться.

Я повернулся боком, потом другим, быстро ощупал себя ещё раз. В остальном тело было хоть и рыхловатое, но здоровое. Ничего критичного. Ни старых травм, ни привычной тяжести в суставах, и даже застарелой боли нет. Слабоватое, конечно, хозяйство, но живое. А живое — это уже материал.

— Где бы ты ни был, Рома, — пробормотал я своему отражению, — спасибо за корпус. Раз уж подвалил мне свои проблемы — попробуем разобраться.

Сказал и сам хмыкнул. Докатился. Благодарю покойника за халат, шею в синяках и верёвку на трубе.

А вот на кой-чёрт ты, Рома, собрался счёты с жизнью сводить, это уже был другой вопрос.

Я снова оглядел кабинет и только теперь увидел всё в связке. Таблетки. Записки. Верёвка. Душный кабинетик, похожий на плохо проветренную исповедальню для чужих истерик.

Всё вместе выглядело так, будто прежний хозяин дошёл до края. И дошёл так, как, видимо, и жил: жалко, путано, с последней надеждой, что его, может, ещё кто-то остановит.

Занавеска дёрнулась от порыва ветра. Я подошёл к окну и, прежде чем закрыть, выглянул наружу.

Никаких тебе космических кораблей. Похоже, полёт на Марс и мужики в серебряных комбинезонах отменяются. Внизу был вполне обычный двор. Только машины стояли какие-то слишком прилизанные, гладкие… Да и остальное, положа руку на сердце, было без той унылой казённой облезлости, к которой я привык. Но в целом — двор как двор. Мир не улетел в космос. Просто отъехал от меня на тридцать лет.

Я уже закрывал створку, когда в дверь, всё ещё подпёртую табуреткой, лихорадочно застучали кулаком так, что тонкая стенка дрогнула.

— Откройте немедленно!

Голос был женский. Резкий. Не испуганный — злой.

Трам-там-там. Началось.

Я быстро огляделся ещё раз. Кто бы там ни был, кабинет к встрече явно не готов. Верёвка висит. Табуретка валяется. Записка на столе. Полный набор для слабого мужика, которого сейчас будут жалеть, откачивать и списывать в тряпки.

Нет уж.

Я быстро сдёрнул верёвку с трубы, швырнул под стол, ногой отпихнул табуретку и схватил со стола листок, на котором корявым почерком было выведено: «Не могу больше. Простите».

Ага. Полный комплект.

В дверь врезали снова.

— Я сказала, откройте!

— Иду, голубушка, — прохрипел я, и собственный голос мне сразу не понравился.

Чужой. Мягче, слабее, срывается вверху. Ничего. И не такое выправляли.

Я отвёл защёлку, убрал табуретку и открыл.

На пороге стояла женщина лет… а вот чёрт её знает скольких. На шее уже была та самая сетка морщин, что обычно приходит после сорока, а вот лицо — гладкое, ухоженное, но чуть одутловатое, будто либо пьёт, либо спит плохо, либо всё вместе. Собранная, жёсткая, в дорогом спортивном костюме и, между прочим, с ладной фигурой, которую этот самый костюм только подчёркивал.

В руке у неё была вторая такая же записка — близнец той, что лежала на моём столе. Увидев меня, она быстро скользнула взглядом по шее, по кабинету за спиной и тут же вошла внутрь, протиснувшись мимо меня.

— Вы совсем с ума сошли? — сказала она с нажимом. — Вы понимаете, как это выглядит?

Я прикрыл дверь и прислонился к ней спиной, всё ещё давя головокружение. Она махнула листком у меня перед лицом.

— Это что такое? Вы закрылись, не выходите на связь, подсовываете вот это… Вы вообще соображаете, что сегодня происходит в лагере?

Я посмотрел на листок и забрал записку из её руки. Тут надо было брать роль сразу. С ходу. Пока тебя ещё считают тем, кем ты уже не являешься.

Я прочитал строчку и чуть выгнул бровь.

— Это рабочий материал, милочка. Чего вы так нервничаете?

Она даже моргнула.

— Что?

— Техника доведения мысли до внешнего абсурда, — сказал я и поднял на неё глаза. Выдержал паузу и добавил: — Видите, как быстро включились? Значит, контакт есть.

Секунду она просто смотрела на меня. Вид у неё стал такой, будто я только что всерьёз предложил ей лизнуть розетку в рамках терапии. Хороший вид. Полезный. Когда человек ждёт перед собой сломанную тряпку, а получает наглую спокойную морду, ему всегда нужно время перестроиться.

— Вы… — начала она и осеклась. — Вы сейчас издеваетесь?

— Зависит от того, как вы привыкли понимать работу, — ответил я, положил записку на стол и одёрнул рукав чужой рубашки. — Но раз уж вы здесь, давайте без кружка самодеятельности. Что случилось?

Я сразу заметил, как её перекосило. Потому что вопросы должен был задавать не я. А я вдруг развернул всё так, будто это не я только что стоял на табуретке с верёвкой на шее, а она ворвалась ко мне с истерикой во время важного процесса.

— Что случилось? — повторила она. — У вас разбор через пять минут. Вас уже ищут по всему корпусу.

Наверху сидят директор, куратор и методист, и все ждут только вас. И если вы думаете, что после этого цирка…

Она осеклась, потому что я уже прошёл мимо неё к вешалке, снял чужую куртку и быстро проверил карманы. Ключи, смятый платок, дешёвый ингалятор.

Н-да. Отличное мне досталось хозяйство.

— Как вас зовут, кстати? — спросил я на ходу.

Она опять зависла.

— Что?

— Вас. Как зовут, синеглазка?

— Елена Сергеевна.

— Хорошо, Елена Сергеевна, — сказал я. — Пошли.

— Куда это «пошли»? — сказала она уже растеряннее. — Я вас вообще-то не приглашаю… я… я вас веду!

— Тем более, — ответил я. — Ведите, раз у нас дамы приглашают кавалеров. Я весь в вашем распоряжении.

Она оглядела меня ещё раз, уже внимательнее и с явным недоверием. Правильный вопрос у неё в глазах мелькнул, но вслух она его не задала.

Мы вышли в коридор.