Глава 3

Коридор тянулся длинный и светлый. Одинаковые двери по обе стороны, со стеклянными вставками и с ровным белым светом под потолком. Здесь всё было настолько вылизано, что у меня сразу зачесалось внутри.

На стенах висели цветные листовки про доверие, коммуникацию, личные границы и прочую гладкую муть, которой здесь, видимо, заменяли простое человеческое слово: порядок.

Я шёл рядом с Еленой Сергеевной и быстро собирал мир по кускам.

Стены гладкие, без единой царапины. Пол светлый, не дощатый, а будто литой. Двери тяжёлые, с доводчиками — сами мягко дотягиваются, без хлопка. Углы не обиты, косяки целые и краска свежая. Всё дорогое, чистое, обустроенное, только в самой ткани места уже сидела какая-то рыхлость, что ли. Слишком много лоска было вокруг.

В Союзе такого не было. Доски были проще, стены грубее, но зато страна была самой читающей в мире и человека в космос запустила. А потом в девяностые полезли все эти американские школы: ремонты, финансирование, новые вывески, импортная мебель. Как будто если открыть денежный кран, то у людей автоматически прибавятся и мозги, и хребет. Не прибавились.

И здесь, глядя на этот сияющий коридор, я видел уже следующий этап той же болезни. Всё гладкое, красивое, дорогое — и при этом конкретное такое отупение. Я таким местам не верил.

На одном из поворотов я заметил под потолком маленький чёрный глазок, вмонтированный в угол.

Камера.

Я замедлил шаг на полсекунды, просто чтобы убедиться. Да, смотрит, вон мигает красным светодиодом. Значит, здесь ещё и записывают всё подряд. Тоже удобно…

Чуть дальше у одной из дверей я заметил ещё одну штуку — возле косяка вместо нормальной замочной скважины торчала узкая чёрная пластина с зелёным огоньком.

Я скользнул по ней взглядом, ничего не меняя в лице. Удобно придумано. И очень по-новому.

— Вы хотя бы понимаете, что ваша песенка спета, Роман Михайлович? — спросила на ходу Елена Сергеевна.

Я продолжал смотреть по сторонам.

— Какой кошмар, — сказал я. — И что же стряслось?

Она вздёрнула подбородок и пошла быстрее.

— Что стряслось? Вы тут цирк устроили. Вас вообще хоть что-то ещё волнует?

— Пока да, — ответил я. — Любопытно только, до какой именно катастрофы я у вас сегодня дослужился.

Она резко остановилась, развернулась на каблуках и впилась в меня своими злыми, прищуренными глазками.

— Вас перестали слушать. На вас снимают видео. Вас передразнивают, и ваши сессии срывают. Вы стали ходячим мемом! И вы ещё спрашиваете, что за катастрофа⁈

Я кивнул.

Ну вот и портрет прежнего хозяина тела. Добрый, мягкий, умный, видимо. И совершенно бесполезный там, где рядом живые хищники. Если стая уже ржёт в голос и не боится последствий, значит, ты для них мебель. А то и хуже — развлечение.

Оставалось понять, что это вообще за дыра.

Похоже на школу, но не школа. И на пионерлагерь тоже не похоже. Слишком дорого, гладко и ухоженно. И при этом по лицу этой дамочки видно: внутри тут уже трещит не по-детски.

Я посмотрел на неё и спросил:

— А вы здесь все такие нервные или это мне персональное предложение?

Она аж дёрнулась.

— Ну вы и хам.

Я только плечом повёл. Пусть привыкает. Следом скользнул взглядом по листовке на стене и усмехнулся.

— А это моя защитная реакция.

На секунду в её лице мелькнуло нечто среднее между злостью и растерянностью. Тоже полезно, пусть не расслабляется.

Вообще ничто не мешало мне прямо сейчас развернуться и послать их всех куда подальше. Коридор длинный, дверь на лестницу я уже видел, двор тоже. Но это был бы глупый ход. Тело новое, мир новый и роль у меня чужая. Пока не пойму, что за карты у меня на руках, рыпаться рано. Сейчас каждое слово от этой Леночки могло дать мне больше, чем любой красивый демарш.

Мы подошли к стеклянной двери. Елена Сергеевна толкнула её и вошла первой. Я — следом.

Комната внутри была уже другого сорта, не то что моя конура. Большой стол. Свет ярче. Кресла одинаковые. Я скользнул взглядом по чёрному экрану на стене, выключенному. Любопытная штука — сплошь стекло, причём плоское, как столешница…

— Вот, Роман Михайлович, наш шутник, — бросила Елена Сергеевна.

Я скользнул взглядом по столу — папка, лист бумаги, ручка, какая-то тонкая чёрная пластина размером с книгу. Взгляд задержался на маленькой собачке с поднятой лапой, которая чуть покачивалась взад-вперёд.

Ждали меня трое.

Один — сухой, седой, с аккуратно подстриженной бородой и живыми глазами. Второй — в очках, тонкий, собранный, в узком костюме и галстуке в крапинку. Третий — грузный, с платком в руке, которым он то и дело вытирал испарину с лица. Все трое посмотрели на меня одинаково — с лёгким пренебрежением.

Я вошёл не спеша и задержал взгляд на собачке. Коснулся пальцем её головы. Она закачалась. Забавная штука. Машет сама себе и, похоже, ни о чём не переживает.

— Наконец-то, — сказал седой. — Садитесь, Роман Михайлович.

Я сел, закинул ногу на ногу и откинулся на спинку стула. Стул, кстати, был диковатый — на роликах, с подвижной спинкой, мягкий. Кресло, а не стул. Но удобно.

Никто не предложил воды и не спросил, жив ли я вообще. Отлично. Значит, разговор будет честнее, чем если бы начали с показной заботы.

Седой сцепил пальцы на столе и пробуравил меня взглядом.

— Что за фокусы, Роман Михайлович? — спросил он и небрежно, двумя пальцами повернул мне очередной экземпляр моей записки.

Похоже, что прежний Рома озаботился тем, чтобы она оказалась у каждого на столе. Я глянул на листок, потом на седого и спокойно сказал:

— Черновик рабочей провокации, шеф. Не думал, что вы так быстро подхватите.

Елена Сергеевна аж взвилась.

— Вы представляете, Олег Дмитриевич, как он разговаривает⁈

Ну вот. Значит, Олег Дмитриевич. Судя по тому, как она на него смотрит, — мой прямой шеф.

Я перевёл взгляд на него и добавил:

— Но раз уж текст так удачно всех взбодрил, давайте без художественной самодеятельности. Вы ведь не записку со мной пришли обсуждать.

Дмитрич нахмурился уже всерьёз, потянулся к стакану с водой и сделал глоток.

— Начнём с главного, — сказал он, поправляя галстук. — Сегодняшний инцидент мы обсудим отдельно. Пока я хочу, чтобы вы очень чётко поняли, где находитесь и что именно срываете.

— Валяй, — я пожал плечами, снова качнул собачку на столе и откинулся обратно на спинку стула.

Пусть раскладывает. В таких случаях сперва полезнее послушать.

— Напомню, Роман Михайлович, — продолжил он, — что центр «Форпост» — это пилотный проект.

Экспериментальная закрытая программа для работы с трудными подростками из привилегированных семей. Дальше — масштабирование, новые площадки, региональные центры и государственное участие. Всё это должно было начаться отсюда.

Вот. Уже лучше. «Форпост». Закрытая программа и трудные подростки из богатеньких. Интересное начинание они тут устроили. Выходит, это место, куда богатые люди спихивают собственных отпрысков, когда те начинают мешать жить…

— В ближайшие недели у нас итоговый смотр, — продолжил Дмитрич. — На него приедут люди, от которых зависит, будет ли проект жить дальше. Всё держится на результате, дисциплине, управляемости и видимом эффекте. А вы…

Он запнулся и не договорил. Сделал ещё один глоток. Вместо него мягко, почти с удовольствием, договорил очкастый глист:

— А вы, Роман Михайлович, стали главным аргументом против.

Елена Сергеевна села сбоку и тоже уставилась на меня. Видимо, ждала, когда я снова превращусь в привычного им мнущегося психолога и начну оправдываться. Зря.

— Красиво рассказываете, — сказал я. — А теперь по-простому. Психология, как я понял, сложных конструкций не любит.

Я переплёл пальцы на животе, показывая, что готов внимательно выслушать.

Толстый впервые подал голос:

— По-простому? Лагерь держится на доверии спонсоров. У нас шесть групп. Красная — самая тяжёлая. Самые проблемные, самые статусные, привыкшие, что им всё позволено. И именно в красной группе вы потеряли авторитет полностью.

Вот это уже было по делу.

— Названия у вас, — хмыкнул я, — как при химической тревоге.

Никто не улыбнулся. Только переглянулись. Хорошо. Значит, совсем туго тут дела.

Дмитрич кивнул на тонкую чёрную пластину на столе. Видимо, ждал, что я сам её возьму. Я не взял. Во-первых, не знал, что это за чертовщина. Во-вторых, было интересно, как они прочитают паузу.

— Думаю, вам полезно это увидеть, — сказал очкастый и подвинул пластину ко мне.

Я посмотрел на неё внимательнее — пфу ты, так это тоже экран. Только ясности мне это не прибавило. Что за чёртова доска такая, я не понял. Но лица у них были такие, будто сейчас меня ею добивать начнут.

— Ну? — холодно спросила Елена Сергеевна. — Включайте, Роман Михайлович.

Я перевёл взгляд с неё на эту штуку и обратно.

— Раз уж вы так ждали этот спектакль, не лишайте себя удовольствия поднять занавес, — сказал я и подмигнул Леночке.

Честно? Я понятия не имел, что она от меня хочет. Леночка вскинула брови, решила, что я ломаю комедию, резко потянулась через стол и ткнула пальцем в край чёрной пластины. Та ожила. Экран засветился, и на нём появилось видео.

Н-да.

Всё работало без кассеты и кнопок. Красота. Мир определённо ушёл в сторону удобства.

На экране пошло видео, и я увидел прежнего хозяина тела — в белом халате, с зажатой улыбкой. Вокруг толпились пацаны: холёные, крепкие, наглые, в явно дорогих тряпках не с толкучки. Несколько человек держали в руках бескнопочные штуки, похожие на ту, с которой я смотрел это кино, только поменьше.

Один пацан — высокий, крепкий, с наглой мордой — стоял почти вплотную к Роме и говорил в лицо с откровенным пренебрежением.

— Роман Михайлович, а если я сейчас очень-очень злюсь, мне подышать или поплакать? — протянул он под общий гогот.

Кто-то сзади едко добавил:

— Не, сначала границы обозначь!

Рома поднял ладони, что-то начал говорить спокойно, как с книжки читал — про агрессию, принятие и форму реакции. Высокий шагнул ближе и с улыбкой, почти лениво, толкнул его плечом. Не ударил. Хуже. Проверил — насколько далеко можно зайти.

Рома попятился, заливаясь румянцем. Вот на этом всё и началось. Ну или кончилось, смотря как смотреть.

Я это понял сразу. Стая такие вещи считывает быстрее, чем человек успевает договорить свою умную мысль. Дал назад — считай пропал.

На втором видео всё было ещё гаже. Столовая. Тот же «красавчик» шёл за прежним Ромой и передразнивал его походку, голос, жесты. За кадром ржали так, что давились слюной. Потом один щегол подлетел сбоку и отвесил Роме явный поджопник. И вся столовая это увидела.

— Как вы можете это прокомментировать? — холодно спросил очкастый.

Я, не отрывая глаз от экрана, хмыкнул:

— Терапия телесная.

Елена Сергеевна дёрнулась, будто я плюнул в неё. Толстый кашлянул в кулак, не поняв, то ли я хамлю, то ли уже окончательно съехал. А мне в этот момент было всё равно. На экране стая уже явно села Роме на голову и ноги свесила. Авторитета у прежнего меня в коллективе не было как такового.

Видео оборвалось.

— Этого достаточно? — сухо спросил Дмитрич, забирая свою коробочку.

— Вполне, — сказал я.

И это было честно. Мне хватило. Предшественника не просто не уважали, а уже растоптали и записали в разряд безопасных игрушек. А если стая однажды тебя так прочитала, обратно через слова не вернёшься.

Дмитрич чуть подался вперёд.

— Как вы думаете, спонсор после этого выделит нам средства? А между прочим, с минуты на минуту он выйдет на связь и потребует заверений. Как мне смотреть ему в глаза, подскажите, Роман Михайлович?

По видео, значит, уже и разговаривать можно. Хорошо живут потомки. Тут мне, определённо, кое-что уже нравится.

— Кто спонсор? — спросил я.

— Простите? — Дмитрич насторожился.

— Я спросил: кто спонсор проекта? Раз уж всё так серьёзно. Чтобы понимать, кто именно собирается меня сейчас лечить.

Леночка не удержалась:

— Куда вам разговаривать. Расскажете ему про свои телесные практики?

Я перевёл на неё взгляд.

— А вы знаете, это отличная мысль.

Дмитрич тут же подхватил, уже раздражённее, чем прежде:

— Вот да, Елена Сергеевна, пусть и объяснит ему. Почему мы нашли замену. Я не собираюсь в очередной раз оправдываться как мальчишка.

Я посмотрел на него внимательнее.

— Вы слышали, я вам прямо говорю — мы нашли вам замену, — ядовито выдал глист, который, судя по его выдернутой губе, меня не переваривал.

— Новый специалист прибудет через неделю, — сказал директор. — Мы тянули с решением до последнего, надеялись, что вы хотя бы дотянете до смотра. Но в вашем текущем состоянии лагерь вы не удержите. И чтобы вы понимали цену вопроса до конца: в красной группе сидит Леон.

— Леон? — переспросил я.

Само имя мне не понравилось сразу. Даже не потому, что редкое, а потому, что в нём уже слышалось всё это новое время — бабки, понт, выверт и желание назвать сына не по-людски, а с претензией.

Директор сухо кивнул:

— Да. Леон Петрович. Самый проблемный участник этого заезда. И сын главного инвестора проекта. Тот самый, с которым вы… — директор расплылся в улыбке.

— Телесную терапию практикуете. Через месяц Леон должен подписать согласие на переход под семейное управление и вернуться в контур отца, — сухо добавил Дмитрич. — Это условие, на котором Пётр Аркадьевич вообще продолжает финансировать проект. Сейчас он отказывается подписывать всё, срывает занятия, бьёт персонал и работает на публику. Если мы не вернём его в рамку, весь «Форпост» закроют как дорогую показуху.

— Хм, — хмыкнул я и снова двинул самоходную собачку.

На этот раз потому, что видел, как это раздражает весь квартет.

Картина складывалась всё яснее.

— Перейдём к простому выводу, — сказал Дмитрич. — Вы не удержали группу, потеряли авторитет и сорвались лично. Вы стали фактором риска для прое…

Он осёкся, потому что в этот момент на столе загудела другая стекляшка, поменьше. Седой дёрнулся на автомате, схватил её, ткнул пальцем, потом развернул чёрную пластину на столе к себе. Экран вспыхнул, и на нём появилось лицо.

И меня аж качнуло изнутри.

Твою же… с экрана на меня смотрел Петька! Уже не окровавленный браток из моего кабинета. Старше, морда суше, взгляд жёстче и одет дороже. Но это был он. Живой. Через тридцать лет. Смотрел с плоского экрана так, будто сидел напротив.

Мне пришлось приложить усилие, чтобы не выдать шок.

Дмитрич тут же расплылся в вежливости и залебезил, как шавка перед хозяином.

— Пётр Аркадьевич, здравствуйте.

— Здорова, Женька. Ну как там мой Чингачгук? Поумнел или всё так же стены башкой проверяет?

И вот тут у меня внутри наконец сложилось всё остальное.

Леон.

Ну конечно.

Вот, значит, чей это сынок с выставочным именем. Теперь понятно, откуда тут столько суеты, почему у этих за столом рожи как перед расстрелом и отчего весь лагерь, похоже, пляшет вокруг одного мелкого урода. Не проект они спасают. Они отцу должны показать результат. Причём быстрый, такой, который можно пощупать руками и положить на стол.

Я покосился на экран ещё раз. Пётр стал старше, суше, тяжелее мордой, но это был он. И смотрел он сейчас не как заботливый папаша. Он смотрел как хозяин на дорогую, взбесившуюся вещь, которую пора возвращать под контроль.

А Дмитрич уже поплыл. Плохой знак. Сейчас начнёт юлить.

— Вы знаете… — начал он. — Всё бы уже получилось, но наш психолог Роман Михайлович оказался некомпетентным и прямо сейчас напишет заявление по собственному…

И тут же подвинул ко мне лист бумаги и ручку.

Честно? Ещё минуту назад это и правда было бы не моим делом. Я ещё толком не знал, где оказался. Это тело мне не нравилось. Роль — тем более. В комнате сидели люди, которые уже всё решили и просто хотели найти крайнего. Подпиши, выйди, дай им спокойно встретить нового психолога через неделю — и чёрт с вами.

Но теперь всё изменилось.

Теперь на экране я видел Петра. И если судьба решила перекинуть меня через смерть в его время, а потом ещё и посадить за один стол с его деньгами, его сыном и его проблемой, — значит, мимо я уже не пройду.

Пётр резко оборвал Дмитрича:

— Ты мне голову не морочь. Я спрашиваю: результат есть или нет?

Дмитрич вытаращил глаза. Елена Сергеевна побледнела. Очкастый замер. Толстый отвёл глаза.

И тогда заговорил я:

— Пётр Аркадьевич, здравствуйте.

На экране он чуть повернул голову.

— А ты кто?

— Роман Михайлович.

— Так тебя, говорят, на выход уже списали, — Пётр чуть вскинул бровь.

— Это директор не так понял, — сказал я. — Я остаюсь.

В комнате все замолчали. Только собачка на столе всё так же кивала сама себе, будто у неё здесь шёл какой-то свой разговор.

— Смелый ты, я смотрю, — сказал Пётр уже внимательнее.

— Практичный, — ответил я. — Через месяц Леон подпишет то, что от него требуется, и вернётся к вам в управляемом виде.

Вот теперь проняло всех.

Дмитрич развернулся ко мне так резко, будто хотел задушить прямо за столом. Елена Сергеевна смотрела уже не с возмущением, а с откровенным шоком. Очкастый растерянно моргал, а у толстого жирная капля пота медленно сползла по носу и зависла на самом кончике.

Пётр молчал несколько секунд. Потом очень спокойно спросил:

— Ты хоть понимаешь, что сейчас пообещал?

— Да, — ответил я. — Результат.

Он ещё немного смотрел, потом криво усмехнулся, и в этот момент откуда-то сбоку, за кадром, раздался чужой голос:

— Пётр Аркадьевич, срочно. На второй линии.

Пётр на секунду повернул голову туда, потом вернул взгляд на экран.

— Смотри. Если через месяц мой сын не будет у меня в руках в нужном виде, я с тебя лично шкуру сниму. И с этих тоже, — он коротко повёл глазами по моим «коллегам». — Потом договорим.

Связь оборвалась, и экран погас. В комнате теперь никто не дышал. Первым очнулся Дмитрич.

— Что вы наделали?

Я посмотрел на него и спокойно сказал:

— Взял вашу работу на себя. Раз уж у вас она из рук валится.

— Вы вообще понимаете, что только что пообещали? — прошипела Елена Сергеевна.

Я перевёл на неё взгляд.

— Я слов на ветер не бросаю.

Толстый сжал кулаки.

— Это уже не просто выходка, вы меня извините, Олег Дмитриевич!

— Верно, — сказал я. — Теперь это дело.

Дмитрич наклонился вперёд.

— Вы не понимаете расклада. У вас неделя до прибытия нового специалиста. У вас нулевая группа. У вас полностью потерян авторитет. У вас в красной группе сын человека, который может закрыть этот проект одним звонком. И вы только что взяли на себя обязательство, которое выполнить не способны.

— Он действительно спустит с нас шкуру, — пробормотал очкастый и зачем-то перекрестился.

Я посмотрел на них всех по очереди. На шефа с седой козлячьей бородой. На Елену, у которой уже поплыли все заготовленные схемы. На очкастого, который заранее оплакивал свою шкуру. На толстого, вспотевшего раньше времени.

И впервые за весь разговор улыбнулся по-настоящему.

— А вот это мы ещё посмотрим.

И именно в этот момент снаружи шарахнуло. Что-то тяжёлое грохнулось так, что дрогнули стёкла. Кто-то заорал уже в полный голос. По коридору понеслись шаги. Дверь распахнулась, и в комнату влетел молодой охранник — красный, взмыленный, с вытаращенными глазами.

— У спортплощадки сцепились! — выпалил он. — Двое! Вокруг уже толпа! Один весь в крови, второй не отпускает!

Вот это уже был язык, который я понимал без переводчика.