Глава 4

Охранник продолжал говорить, захлёбываясь словами:

— Все снимают! Лапин один, он не вывозит!

Олег Дмитриевич поднял голову резко, аж по струнке вытянулся. Елена Сергеевна вскочила почти одновременно с ним.

— Кто? — выпалила она.

Охранник сглотнул, провёл ладонью по взмокщей шее.

— Леон и Глеб!

— Опять эти… да что же это за наказание такое!

Далее Олег Дмитриевич процедил сквозь зубы такое, что стоило бы оформить как новый вид психологического давления, потом оттолкнул стул и поднялся.

— Телефоны убрать, — сразу бросила Елена Сергеевна и уже шла к двери. — Толпу разогнать. Быстро. Немедленно.

— Я побежал сюда, как увидел, что толпа уже… — замялся охранник.

Хотя, честно говоря, у меня его называть охранником язык не поворачивался. Вроде здоровый лось, дерутся у него тоже неТайсон с Холифилдом. И в чем для него проблема разнять молодняк — тайна покрытая мраком.

— Какой позор, — дёрнулся очкастый, подхватывая папку так, будто она могла ему помочь в рукопашной.

Толстый тоже встал, тяжело выдохнул, вытер лоб белым платком и пробормотал:

— Господи, только этого нам сейчас не хватало…

Я тоже поднялся. Стул подо мной слегка скрипнул, и Олег Дмитриевич сразу перевёл взгляд на меня. Взгляд был быстрый, цепкий и раздражённый. Он похоже уже заранее решил, что виноват буду я. Удобная позиция. Простая.

— Ну вот, Роман Михайлович, — сказал он с кислой физиономией. — Ваши подопечные, так сказать. Все это последствия ваших психологических тренингов, основанных на вседозволенности. Пойдёмте, посмотрим, как вы собираетесь это гасить.

Я посмотрел на него спокойно.

— Пойдёмте.

Он явно ждал другой реакции. Может, оправданий. Или суеты. От того мой короткий ответ разозлил директора сильнее.

— Вы мне еще тут поумничайте…

— Да пойдемте же скорее! — засуетилась Леночка.

Мы вышли почти цепочкой. Впереди шла Елена Сергеевна, будто собиралась лично арестовать весь спортблок, за ней Олег Дмитриевич, потом я, а дальше очкастый с охранником. В хвосте тяжело катился толстый, которому такой марш-бросок был противопоказан уже самой природой, медициной и бутербродами после девяти вечера.

Уже в коридоре я слышал рваные выкрики, чей-то свист, быстрые шаги. Судя по всему на драку бежали смотреть и остальные ученички… ну или отдыхающие. Хрен его знает, как правильно называть этих детей новых русских.

— Никого больше к спортблоку не пускать! — распорядилась Леночка.

У лестницы двое охранников как раз пытались тормозить пацанов из других групп, но работали вяло. Один выставил руку и повторял:

— Назад, назад, нечего там делать…

Второй увидел начальство и сразу оживился.

— Проход закрываем! — крикнул он громче, чем нужно. — Всем назад!

Смотрелось, конечно, забавно. Реально здоровые лбы с надписью охрана на футболке, не могли ничего сделать малолеткам. И я никак не мог понять в чем проблема рявкнуть на них их следует и загнать обратно? Но проблема была… молодые быстро оттолкнули этих двоих и побежали в спортблок.

— Да иди ты хрен, еще раз до меня хоть пальцем дотронешься, я пахану наберу и тебе кабзда, — выдал один из молодых, и следом толкнул охранника в грудь.

Тот, вместо того чтобы отвесить паразиту затрещину попятился выпучив глаза. Охренеть…

Очкастый сразу вмешался, поджав губы:

— Зафиксируйте, кто снимает. Потом заберём записи. Надо понять объём утечки.

Приказ прозвучал грозно, вот только толку от этого не было — двое охранников, как стояли каменными истуканами, так и продолжили стоять.

Я на ходу покосился на очкастого.

— Вы сейчас о чём думаете? О драке или об утечке?

Он захлопал глазами:

— Обо всём сразу.

— Видно, — сказал я.

Ему это не понравилось, но возразить он не успел. Толстый, пыхтя сзади, добавил:

— Если видео разойдутся, будет скандал. У нас и так…

Олег Дмитриевич резко посмотрел на меня.

— Действуйте, Роман Михайлович, раз такой уверенный.

— Обязательно.

Мы прибавили шаг.

Я шёл молча и смотрел по сторонам. Картина складывалась быстро. Тревогу тут поднимать умели. Орали хорошо. Каждый суетился как положено. Только власть в руки никто не взял. Вот в чём была вся соль. Этих «деток» тут похоже боялись и вынужденно закрывали глаза на их выходки.

У стеклянного перехода шум стал плотным, почти осязаемым. Сквозь стены уже пробивались отдельные голоса.

— Давай! Давай!

— Лапин, отойди, тебе говорят!

Я слышал свист и чей-то дикий хохот. У самого входа в спортблок какой-то парень в форменной ветровке, кажется, из младших сотрудников, метался из стороны в сторону и повторял одно и то же:

— Расходимся! Расходимся! Все расходимся!

Елена Сергеевна, увидев толпу резко втянула воздух.

— Господи…

Олег Дмитриевич сжал челюсть.

— Да за что же наказание такое!

На баскетбольной площадке у спортблока уже стояло плотное полукольцо зрителей. Подростковые драки — особый вид искусства и здесь уже вовсю шло представление, а публика устроилась с удобством. Под кольцами жались пацаны из красной и других групп, плечами подпирали друг друга, вытягивали шеи, переговаривались, свистели. Несколько человек держали телефоны над головами, один ловкач вскарабкался на щиток и снимал сверху с таким сосредоточенным видом, будто ему потом это в Канны везти. С края еще один деятель уже вёл репортаж в камеру, азартно шепелявя в экран:

— Так, так, друзья, у нас тут жёсткий заход, Леон снизу держит, Глеб сверху давит, сейчас будет развязка…

Ему кто-то сбоку тут же подсказал:

— В кадр меня возьми, дебил.

— Пошёл ты, я работаю, — огрызнулся тот, даже не отвлекаясь.

Картина была дворовая до последнего смешного штриха, только лица вокруг стояли холёные, стрижки дорогие, кроссовки такие, что в моём детстве за пару таких район бы месяц обсуждал, кто у кого что отжал и кто за это ответит. Подзуживали они тоже по-богатому, будто драка входила в оплаченный пакет лагерных услуг.

У самой кромки площадки метался мужичок лет тридцати. Теперь я сразу понял, кто это. Лапин — куратор красной группы, о котором охранник орал в кабинете. Он выглядел так, словно его выдернули на площадку в нижнем белье и велели прочитать лекцию о гармонизации конфликтов перед стаей голодных псов. Лицо белое, рубашка на спине прилипла, ворот перекосился, а руки то поднимались, то опускались, и в каждом движении читалась одна простая беда: человек очень хотел, чтобы его сейчас послушались, но уже сам понимал, что не выйдет ни черта.

Драки силой мысли не останавливают, маши руками хоть тресни. А Лапинне входил в круг, не хватал никого, а только повторял высоким, сорванным голосом:

— Успокойтесь, пожалуйста! Вы вредите себе! Это уже за гранью допустимого! Прекратите сейчас же! Мы потом всё обсудим в группе!

Один из мажоров отмахнулся от него, как от официанта, который слишком часто подходит к столу:

— Андрей Борисович, не мешайте.

Лапин дёрнулся, будто его легонько шлёпнули по щеке, и сделал ещё одно движение вперёд — жалкое и обречённое. Я посмотрел на него и подумал, что этой группе он уже давно не куратор. Бесплатное приложение к журналу «Огонек» — это да. Вроде тренажёра для разговоров о чувствах.

Охрана здесь тоже была. Один охранник застыл у прохода, второй держался сбоку, оба тянули время и ждали, когда кто-нибудь из начальства произнесёт волшебные слова, после которых можно будет начать двигаться и потом сказать, что действовали по указанию. У обоих на лицах висело осторожное желание остаться целыми. Желание понятное, человеческое, только на площадке от него пользы было меньше, чем от комнатного фикуса.

Елена Сергеевна сразу попыталась взять это безобразие голосом.

— Всем посторонним отойти от площадки! Телефоны убрать! — крикнула она резко и зло. — Охрана, очистить периметр!

Её услышали. Выполнили примерно никак. Круг молодых только плотнее сомкнулся, чтобы никто не заслонил обзор. Телефоны над головами качнулись, один даже поднялся выше, будто владелец решил поймать панорамный план. Кто-то из задних, расслышав «телефоны убираем», торопливо сунул свой в карман, потом увидел, что никто вокруг ничего не убирает, и достал обратно.

— Снимай, снимай, потом скинешь, — азартно сказал чей-то голос справа.

Я сделал ещё шаг и увидел центр.

Сверху сидел здоровый шкаф в порванной футболке и молотил пацана под собой, буквально вбивая его в асфальт. Я не раз видел уличные драки и потому быстро понял — этот пойдет до конца.

Под ним лежал второй — суше, уже, весь в крови с разбитой харей, спиной вжатый в покрытие. Лежал он скверно, но и всё равно держался за здорового с упрямством, готовый сдохнуть прямо тут, но не сдастся. Он вцепился в руку сверху так зло и намертво, что здоровый не мог выдернуть ее.

Из толпы сразу полетело:

— Глеб, давай!

— Леон, вставай!

— Добей его!

Здорового, сидевшего на мелком, я узнал сразу. Это был тот самый тип с видео, который ломал прежнего хозяина этого тела перед толпой. Вот этот кабан и есть сын Пети. Леон…

Лапин снова сунулся вперёд. На полшага, не больше. Он опять заговорил, и тон у него был такой, будто он просил трудных подростков перестать шуметь в библиотеке:

— Глеб… Леон… вы сейчас только усиливаете взаимную агрессию… пожалуйста, остановитесь… вы разрушаете границы…

Кто-то из толпы тут же рявкнул:

— Да выруби ты уже свой семинар!

Смех прокатился по кругу густо и весело. Лапин окончательно потерял лицо. Стоял красный, растерянный, жалкий.

Лапин тут же метнулся к нам. Заговорил быстро, горячо,.

— Олег Дмитрич, все под контролем… Им надо дать безопасно сбросить напряжение… Я уже почти вывел их из пика…

Я слушал вполуха смотрел только в центр, на здорового сверху и на окровавленного мальца снизу.

— Это ты сейчас вот это деэскалацией назвал? — хмыкнул я.

Лапин попробовал удержать умный вид. Очки у него блестели, губы дрожали, голос ломался.

— Я… я…

Олег Дмитриевич зло процедил рядом со мной:

— Действуйте, Роман Михайлович, раз вы такой грамотей!

— Молодые люди разойдитесь! — заверещала Леночка.

Естественно, никто не послушал. Я шагнул в круг попросту раздвигая молодежь руками и ни у кого ничего не спрашивая.

— О! Психотерапия пришла, — прыснул кто-то со стороны.

Я тотчас покосился на умника, запоминая рожу. Со стороны это, наверно, и правда выглядело смешно. В круг к дерущимся входил худой лагерный психолог, которого только вчера гоняли подсрачниками.

С другого края тут же прилетело:

— Сейчас скажет им подышать и обняться.

Толпа загоготала, как по команде.

— Только бережно! У нас тут тонкие душевные состояния!

Ещё один радостно добавил:

— И пусть каждый проговорит, что чувствует!

Смех снова прокатился по кругу. Ржали охотно, с удовольствием.

Здоровый сверху на секунду отвлёкся, зыркнул в мою сторону, узнал меня, и в глазах у него мелькнуло презрительное веселье, которое я уже видел на видео.

Естественно, разговаривать с ним я не собирался. Шагнул ближе, схватил под плечо, делая рывок вверх, чтобы оторвать этого Леона от мелкого и увести вбок. Телу эта схема была родной. Оно ещё до мысли знало, что надо делать. Только тело теперь было уже не то.

Я зашёл плотно, подхватил его под плечо, вцепился как надо и дёрнул вверх. И в ту же секунду реальность врезала мне под дых с такой честностью, что спорить с ней было глупо.

Я будто бетонный столб на себя рванул… усилие я приложил такое, что в глазах на миг потемнело. Дыхание сразу сбилось. Здоровый даже на сантиметр не сдвинулся — просто одёрнул плечо и меня чуть не сбило с ног.

На секунду мне стало мерзко по-настоящему. Ещё чуть-чуть — и я сейчас сам нелепо полечу мордой в асфальт под общий ржач, как герой кружка прикладной беспомощности. Толпа это поняла мгновенно. Смех рванул сразу со всех сторон.

— Снимай-снимай, вот теперь интересно!

Лапин тонко, испуганно пискнул рядом:

— Я же просил не усугублять!

Я выровнялся на ногах чисто на злости и остатке координации. Воздух входил в грудь рваными кусками. Ворот впился в шею так, будто решил меня удавить повторно, для надёжности. Перед глазами на долю секунды мелькнула белая рябь, потом всё вернулось. В этот момент мне уже стало ясно окончательно: по-старому я эту драку не разорву. Не с этим телом, по крайней мере не в нынешних физических кондициях. Ещё один такой заход — и меня и вправду снесут… мысль остудила.

Но сдаваться я не собирался. Резко развернулся к ближнему краю круга и рявкнул так, что ближайшие сами качнулись назад:

— Телефоны убрали!

Один пацан у самой кромки продолжал держать камеру поднятой, моргал с наглой растерянностью, по привычке считая, что я тут существую в кадре для фона. Я ткнул в него пальцем.

— Убрал эту дрянь. Сейчас.

Он даже не понял, почему послушался. Просто рука сама пошла вниз. Вместе с ней на секунду осел весь ближний край толпы.

— Эй, а чё это… — начал кто-то сзади.

— Молчи, — бросил ему сосед. — Дай посмотреть.

Я же вернулся к дерущемся. Здорового больше не тянул. Он сидел сверху плотно, всем весом, и пытаться его оттеснить нынешним телом значило устроить повтор позора в лучшем ракурсе.

Вместо этого я пяткой туфля вдавил ему кисть, которой он держал опору, и в тот же миг нашёл пальцами болевую точку у челюсти. Голова Лкона дёрнулась, плечо повело, вес на долю секунды ушёл не туда, куда он сам рассчитывал.

Этого мне и нужно было.

Я рявкнул прямо в лицо окровавленному мальцу:

— Отпустил. Сейчас!

И вот тут случилось то, на что вся эта свора уже не рассчитывала. Мелкий, злой, готовый рвать и метать, на крошечную долю секунды завис. Он моргнул. Хватка ослабла. Здоровый уже потерял правильную опору, а мелкий ещё не успел вцепиться обратно. Я воспользовавшись заминкой вклинился между ними. Вышло грубо, грязно, даже на грани. Я сам едва удержался на ногах, в глазах снова потемнело, только уже на миг.

Когда картинка вернулась, оба пацана уже сидели порознь.

Секунду лагерь молчал.

Потом заговорил сразу со всех сторон.

— Вы что себе позволяете⁈ — завопил кто-то из взрослых первым, по старой привычке выбирая для атаки самое безопасное направление.

— Так нельзя! — взвизгнул другой голос. — Это силовое воздействие!

— Здесь подростки, а не арестанты! — добавил третий.

Лапин, который ещё минуту назад стоял у края и пищал, теперь вдруг обрёл голос.

— Такие методы недопустимы! Всё можно было решить иначе! Мы были близки к деэскалации! Это грубое вторжение в процесс!

Я повернул к нему голову. Дышал тяжело, рубашка выбилась из штанов, шея горела так, что хотелось выругаться матом.

— Ты сейчас серьёзно?

Он сбился на полуслове, но тут же упрямо затараторил.

— Абсолютно. В работе с подростками…

— В работе с подростками у тебя тут двое уже собирались перегрызть друг другу глотки, — перебил я. — А ты рядом стоял.

Толпа в этот момент ожила ещё сильнее. Кто-то снова поднял телефон и радостно заорал:

— Снимай крупнее! Псих оказался с приколом!

Леон уже поднялся на колено и зло тряс головой. Мелкий, Глеб, если я правильно запомнил, сидел сбоку, упёршись ладонью в покрытие, и смотрел на меня. Смотрел злобно, как волчонок, явно решая — кинуться снова или дослушать.

Я поднял ладонь в его сторону.

— Сидеть.

Глеб помедлил, потом остался на месте. Леон тоже больше не бросался в драку. Толпа увидела это и заметно сдулась.

Олег Дмитриевич подался ко мне, весь красный от возмущения.

— Роман Михайлович, это что было⁈ — зашипел он.

Я вытер тыльной стороной ладони лоб.

— Работа.

— Это вы называете работой? — взвился очкастый. — Вы полезли в физический контакт!

— Поздравляю с наблюдательностью, — сказал я. — А вы во что влезли, неуважаемый? В отчёт?

Елена Сергеевна смотрела на меня странно.

— Вы хоть понимаете, что сейчас будет? — тихо спросила она.

— Сейчас? — Я оглядел площадку. — Сейчас охрана уберёт телефоны. Потом разведут этих двоих по разным сторонам. Потом кто-нибудь из вас начнёт спасать процедуру. Потом вы решите, что виноват тот, кто первым остановил драку. Вы про это?

Очкастый тут же вспыхнул:

— Никто так не решит!

Я посмотрел на него.

— Тогда телефоны у молодых забирайте, сейчас. Если конечно хотите, чтобы это не просочилось дальше.

Я захлопал в ладони.

— Так молодежь, телефоны сдаем!

Я огляделся, прикидывая куда можно сложить телефоны. Увидел на одном из пацанов шапку, которую он на кой черт носил летом, и стянул ее с пацана.

— Потом заберешь.

Он открыл рот, чтобы возмутиться, но промолчал.

— Телефоны, сказал, на базу!

Рядом с щитком парень слез вниз осторожно, и положил мобильник в шапку. Остальные тоже нехотя, скорее от того что были застаны врасплох, начали складывать телефоны в шапку.

Я обернулся к Леону, ожидая, что он сейчас снова попытается рвануть вперёд. Как минимум вскочит, матернётся и пойдёт на меня грудью, размахивая руками. В моей прежней жизни такие орлы обычно работали по простому раскладу — лезли дальше, пока их не уложат окончательно. Этот пошёл совсем в другую сторону.

Он поднялся быстро, и я уже собирался ловить его рывок. Но Леон крутнул головой по сторонам, увидел, что на него всё ещё смотрят и весь лагерь только что видел, как его сорвали с позиции и не дали дожать Глеба.

— Да хорош снимать, суки! — рявкнул он, дав петуха — голос сорвался прямо посередине фразы.

Он дёрнулся к ближайшему пацану с телефоном, который уже не снимал, а стоял в очереди к шапку, и толкнул его в плечо. Тот отскочил на шаг, задом задел лавку и чуть на неё не сел.

— Ты чё толкаешься, дебил⁈ — послышалось с другой стороны

Леон обернулся на голос.

— Че⁈ Да пошли вы все! — выкрикнул он.

Леон резко провёл ладонью по лицу, то ли стирая пот, то ли пытаясь спрятать глаза, и на этот короткий миг мне стало даже как-то неловко смотреть.

— Я отцу все расскажу! Вы попали!

Передо мной стоял здоровенный бык, парень, которого в любой нормальной дворовой логике принимали бы за главного силовика. И сыпался он сейчас не от боли. Сыпался от позора. От самого факта, что на него смотрят в тот момент, когда он не получил того, что хотел.

Он толкнул кого-то из своих, пробивая себе проход, и рванул прочь с площадки. Эффектного ухода не вышло. Больше походило на бегство. Толпа перед ним расступилась почти инстинктивно. В воздухе вдруг появилась неловкость.

Шум на секунду стих. И именно в эту секунду с края площадки, где всё ещё метался Лапин, прорезался его голос. Визгливый и сорванный.

— Глеб! Глеб, стой! Немедленно стой, я сказал! Кто-нибудь уведите Леона!

Че-го⁈

Я повернул голову не туда, куда ушёл здоровый, а обратно, к мелкому. Он уже поднялся на одно колено и вытирал кровь с разбитой губы тыльной стороной кисти. В его взгляде не было той пустой бравады, которой у здешних мажоров хватало с избытком. Там было понимание. Спокойное, цепкое и холодное.

Леон.

Значит, этот — Леон.

А тот шкаф, что только что сгорел на глазах у толпы, — Глеб… твою ж мать!