Глава 5

Лапин подскочил к мелкому первым, будто всё ещё верил, что сейчас можно будет что-то склеить правильным тоном, гладкими словами и суетой вокруг разбитой морды.

— Леон, пойдёмте, вам надо обработать лицо, пойдёмте сейчас же, это надо срочно…

Мелкий даже головы к нему толком не повернул. Сидел на одном колене, сплёвывал кровь и смотрел на меня так, что у меня внутри сразу щёлкнуло. Всё встало на место. Здоровый, Глеб, был мясом. Молотком. Самым заметным куском опасности. А настоящий узел сидел здесь — худой, разбитый, злой, с этим сухим, горящим взглядом. Именно такой взгляд я уже видел. У Петьки.

— Отвали, — буркнул Леон.

Лапин осёкся на полуслове, замер с вытянутыми руками и вдруг сделался похож на человека, который полез тушить пожар папкой с инструкциями. С другого края площадки Елена Сергеевна уже приходила в себя и снова пыталась делать вид, будто здесь по-прежнему существует управление.

— Уведите Леона в медблок. Живо!

Леон усмехнулся разбитым ртом, покосился на меня, потом на охрану, которая подошла слишком поздно, как и всё полезное в этом лагере.

— Я сам. Чё, непонятно? Свалите.

Охранники переглянулись и подняли ладони, будто это они у него просили разрешения остаться. Отступили на шаг. Леон тяжело встал. Пацану прилетело крепко, тут спорить было нечего, только всем своим видом он держал марку и показывал, что из драки вышел на своих ногах, а значит, расклад для него не закрыт.

Лапин, уже чувствуя, как почва уходит из-под ног, всё-таки полез ещё раз:

— Леон, когда вы будете готовы, мы можем провести с вами психотерапию…

Леон повернул к нему голову и сказал спокойно, даже лениво:

— В жопу свою терапию засунь.

На этом Лапин окончательно рассыпался. Я прямо видел, как у него внутри что-то обрушилось с мерзким сухим хрустом. Красная группа его не принимала. Вообще. Его слова здесь ничего не весили. Пока он рассказывал про процессы и сопровождение, у него под носом пацаны вбивали друг друга в пол, а потом открытым текстом посылали его к чёрту. И хуже всего было то, что это видел уже не я один. Это видели все.

Он сглотнул, вытер ладони о брюки и попытался собрать остатки лица канцелярией.

— Здесь сложная фаза групповой перестройки, — зачастил он, стараясь вернуть голосу хоть какую-то твёрдость. — Наложились триггеры, старая агрессия, запустился реактивный сценарий…

На середине фразы он сбился, перевёл взгляд на меня и сузил глаза до двух злых щёлок за линзами. Кулаки у него сжались так, будто он наконец нашёл настоящего виноватого — меня, а не собственную беспомощность.

— Шёл тонкий процесс деэскалации, — зашипел он. — Теперь последствия могут быть непредсказуемыми. И всё это из-за вас, Роман Михайлович.

Я хлопнул его по плечу.

— Слышь, Лапин. Отмазываться хорош.

Он ещё дёрнулся что-то договорить, только площадка уже вынесла ему приговор. Слова его стоили ноль. Авторитета в нём было меньше, чем в сломанной швабре. Когда он понял, что привычно спихнуть ответственность не выйдет, из него вылезла уже настоящая мысль. Он, конечно, завернул её поприличнее, только смысл от этого не менялся.

— В текущей конфигурации я не готов дальше нести персональную ответственность за данный контингент, — объявил он сухо и с достоинством, будто не сливался, а выступал с профессиональным заявлением.

Елена Сергеевна повернулась к нему так резко, словно ещё надеялась, что ослышалась. Олег Дмитриевич посмотрел внимательнее, и взгляд у него был знакомый: так смотрят на вещь, которая сама только что признала, что больше не работает.

Лапин ещё попытался вставить что-то про профессиональные границы, выгорание и недопустимую нагрузку, но поезд уже ушёл. Причём у всех на глазах.

Я нагнулся, поднял с пола шапку, которую сорвал с одного из дерущихся, и вытащил из неё телефоны. Тяжёлые, дорогие, блестящие. Хороший срез воспитательного процесса. Подошёл к директору и вложил всё это ему в руки.

— Держите. Вещественные доказательства педагогического успеха.

Он машинально взял шапку, опустил взгляд на телефоны, помрачнел ещё сильнее и ничего не сказал. На секунду вокруг повисла тишина. Та самая, после которой в любой вменяемой системе начинается срочный разбор, потому что кто-то должен теперь полезть в эту дыру и закрыть её собой.

Так и вышло.

Прямо на площадке, между щитком, разметкой и хрипящими от злости взрослыми, начался натуральный педсовет на ногах. Только без чая, стульев и иллюзий.

— Лапин от группы отстранён, — сухо сказал Олег Дмитриевич. — Это уже очевидно. Вопрос в другом. Кто берёт красных до приезда Сергея Викторовича?

Елена Сергеевна сразу вскинула подбородок.

— Это должна быть временная мера. Только временная. И под контролем.

— Нет ничего более постоянного, чем временное, — со знанием дела пробурчал толстяк.

— Может быть, кого-то из кураторов других групп, — сказала Елена Сергеевна, уже заранее зная, что сейчас начнётся.

— Я не возьму, — сразу отозвался очкастый.

— Мне такого счастья не надо.

— Федора можно поставить, — неуверенно предложила Леночка.

Толстый даже хмыкнул.

— Он в прошлый раз уже отказался. И очень внятно.

— Значит, надо снова разговаривать, — с раздражением сказала Елена Сергеевна.

— Значит, снова слушать, как он посылает нас лесом, — буркнул толстый. — У нас по концепции конкуренция двух психологических методик, Елена Сергеевна!

Олег Дмитриевич молчал, переводя взгляд с одного лица на другое. Никто из «педагогов» к красным идти не хотел. Все понимали, что это не группа, а вольер с молодыми хищниками. Им хотелось методик, совещаний, внешнего контроля, только лезть в клетку лично желающих не было.

Я подождал ещё пару секунд и поднял руку.

— Я.

Елена Сергеевна тотчас вскинулась.

— Вы, Роман Михайлович? Вы вообще о чем? Вам мало ваших телесных практик, которые вы с красными практикуете?

Лапин, у которого ещё минуту назад отобрали группу, тут же вцепился в шанс хоть как-то утащить меня за собой.

— Это недопустимо. После такого эпизода вам самому нужен супервизор, а не передача самой тяжёлой группы лагеря! Это будет… это будет… посмешищем!

— Ну раз у вас есть другие кандидаты, — сказал я и пожал плечами, — тогда вопрос закрыт.

Развернулся и пошёл к выходу из спортблока. Ставка была простая: они уже поняли, что никого другого под рукой нет. И я не успел досчитать даже до трёх.

— Роман Михайлович, погодите, — окликнул директор. — Буквально на секундочку задержитесь.

Я обернулся с невозмутимым выражением лица. Елена Сергеевна уже открыла рот, чтобы снова уйти в длинное «почему нет», только Олег Дмитриевич не стал этого дожидаться и посмотрел прямо на меня. Расклад был очень простой: в лагере настала жопа, и никто из присутствующих не хотел лезть в неё руками.

— Беру красную группу целиком, — опередил я. — Мне нужен срок и право вести их по экспериментальной методике. Внутренний режим, правила — на мне.

— На вас? — задохнулся Лапин. — Это закрытая программа, а не частная лавочка. Наши методики утверждены.

Я повернулся к нему.

— Могу передать управление вам. Ах да, вы же отказались.

Он аж побледнел. Возразить хотел, только воздуха в легких у Лапина вдруг стало меньше.

— Вы вообще понимаете, что говорите? — шепнул он.

— Лучше, чем вы, — ответил я и посмотрел на директора. — До приезда нового человека я или начну держать их, или вы поймёте, что здесь никто бы всё равно не справился.

— Что именно вы собираетесь с ними делать? — резко спросила Елена Сергеевна.

Я улыбнулся.

— Вам прям сейчас рассказать? На спортплощадке? Под охрану и шёпот вон тех орлов?

Леночку это взбесило ещё сильнее.

— Я спрашиваю серьёзно, Роман Михайлович.

— И я серьёзно.

Честно говоря, я пока понятия не имел, как обернуть свои мысли насчет установления контроля в удобоваримую форму.

Олег Дмитриевич переступил с ноги на ногу, глянул на шапку с телефонами у себя в руке, на разбросанных по площадке красных и на Лапина, который уже выглядел списанным, и наконец принял решение.

— Подробнее попрошу изложить вас на бумаге. До утра, Роман Михайлович, — сказал он. — Методика должна лежать у меня на столе. Проведем педсовет и все обсудим.

— Но… — было взвилась Леночка.

— Другого человека на эту свору у меня сейчас всё равно нет, — перебил директор.

Лапин опустил глаза. Всё. Его уже вывели из игры и походе это только принесло бедолаге облегчение. Он развернулся и пошёл прочь, уткнув подбородок в грудь.

Я снова посмотрел на Леона, чей взгляд поймал на себе.

Он стоял чуть в стороне. Кровь на губе уже темнела, подсыхая коркой. В лице не было ни благодарности, ни облегчения, но и дешёвой пацанской бравады тоже не было. Он смотрел на меня в упор — оценивал. Именно так. Как новую переменную, которая влезла в расклад не так как раньше и не по тем правилам, к которым тут все привыкли.

Во взгляде у пацана сразу читалось всё, что мне требовалось на первом заходе: недоверие, холодная голова, раздражение и очень неприятное для него признание того, что я не тряпка. Он уже понял, что в восприятии Романа Михайловича что-то сдвинулось, только пока не мог уложить это в понятную для себя форму.

Я задержал на нём взгляд чуть дольше, чем на остальных. Леон заметил сразу, вскинул подбородок и процедил:

— Тебя никто не просил влазить.

Сказал и резко пошёл к выходу из спортблока.

Мелкий, сухой, ядовитый. Весь в отца.

Олег Дмитриевич подошёл ближе и напомнил уже совсем деловым голосом:

— До утра, Роман Михайлович. Покажите на бумаге, чем вы собираетесь держать в узле красных.

Я кивнул. Прекрасно понимал, что директор, да и вся эта компания, просто затыкали мной дыру до приезда нового специалиста. Удобно. Временно. С полной уверенностью, что держат ситуацию под контролем. Самое смешное было в том, что жрать их потом начну именно я.

Со спортплощадки мы уходили той же кучкой, что и пришли. Впереди шёл Олег Дмитриевич, хмурый и сосредоточенный. Чуть позади, поджимая губы — Елена Сергеевна, вся сбившись в комок раздражения. За ней семенил очкастый, в котором уже накапливалась длинная, правильная обличающая речь. Сбоку катился толстый, тяжело дыша и время от времени промокая лицо платком.

Я шёл рядом с ними и чувствовал, как из тела медленно уходит адреналин, а вместо него приходит честная усталость — расплата за каждое движение. Шея тянула и горела. Под рёбрами ныло после рывка. Спина напоминала, что её сегодня тоже использовали вразрез с инструкцией по эксплуатации. Хотелось на минуту прислониться к стене, закрыть глаза и спокойно вдохнуть, только в этой процессии обиженных административных достоинств показывать слабость было бы очень глупо.

Разумеется, никто меня не поздравлял. Никто не сказал, что я выручил. Система за реальный результат благодарить не умеет. Она сперва пугается, потом злится, а потом срочно обкладывает этот результат условиями, чтобы вернуть себе лицо.

Первой тишину нарушила Елена Сергеевна.

— Сразу предупреждаю, Роман Михайлович: никаких повторений сегодняшнего.

Я повернул к ней голову. Шею дёргать лишний раз не хотелось, поэтому смотрел чуть ниже, чем ей было бы комфортно. Там, кстати, и правда было на что посмотреть, только сейчас интерес у меня был всё-таки анатомический: шея не прощала резких движений.

— Пусть поубивают друг друга в следующий раз? — уточнил я.

Она мгновенно поджала губы. Очкастый, который только и ждал, когда высказаться, тут же полез вперёд:

— Сегодняшнее событие создало прецедент недопустимого силового контакта с участниками программы. Вы подменяете понятия. Наличие кризиса не отменяет требований к профессиональному поведению и этике.

— У вас там один участник вбивал другого в паркет у всех на глазах, — ответил я. — Поведение у них было вполне понятное. А вот профессионализм с вашей стороны я так и не увидел.

Толстый рядом шумно сопел, но молчал. Умный мужик. Самый безопасный в этой компании. Пока остальные мерялись формулировками, он, похоже, просто хотел пережить этот день.

Олег Дмитриевич даже не обернулся.

— Хватит, коллеги. Роман Михайлович объяснил, что изложит свою схему письменно и защитит на утреннем собрании.

Елена Сергеевна всё-таки не удержалась:

— И без вашей самодеятельности. Эта группа сложная. Любое неверное движение даст цепную реакцию. Есть этапность, стратегия сопровождения, протоколы…

Леночка запнулась, поймав мой взгляд на линии декольте, и нервно поправила вырез.

— До утра, Роман Михайлович, — сказала она уже суше. — С подробным описанием рамок, ограничений и допустимых инструментов.

— И с внятным обоснованием, на чём вообще построена ваша концепция, — добавил очкастый.

— И чтобы потом никто не сказал, что мы пустили это в работу с закрытыми глазами, — пробормотал толстый.

Я посмотрел по очереди на всех троих и ничего не ответил. Потом просто повернулся и пошёл к себе.

Весёлый вышел вечер.

В кабинет я вошёл уже на остатке хода. Щёлкнул замком, сделал ещё пару шагов к зеркалу и тяжело выдохнул.

Картина в отражении была честная, а потому раздражала. Передо мной стоял уже не тот мужик, который когда-то одним взглядом собирал людей в строй. Из зеркала смотрел молодой, худой, ещё толком не обжившийся в этом теле парень, в чужом кабинете, с чужим именем на бейдже и чужой должностью, которую я только что подмял под себя.

Я криво усмехнулся отражению.

— Ну что, Ромка. Будем становиться мужчиной.

Расстегнул рубашку резкими движениями. Пальцы сперва слушались через раз, а перед глазами замелькали блики и звёздочки. На второй пуговице я раздражённо цокнул языком.

— Давай, красавец. Ты ещё в обморок рухни для полноты образа.

Наконец стащил рубашку и бросил на спинку стула. Ткань шлёпнулась мокрым комом. Майка под ней была такая, что хоть выжимай. Я посмотрел на это без всякой жалости. Жалость в таких историях только мешает. До утра мне надо было положить методику на стол директора.

Во рту пересохло. Я огляделся, увидел у стены огромную бутыль с водой. Подошёл и на секунду замер. Штуковина была мне в новинку. С виду шкафчик для воды, только с носиком и двумя кнопками. Я прищурился, осмотрел его спереди, потрогал пластик, потом нажал одну кнопку — ничего. Подставил стаканчик не туда. Поправил. Нажал сильнее. Аппарат вдруг булькнул, кашлянул воздухом и только потом выдал тонкую струйку. Я хмыкнул.

Налил, сделал несколько жадных глотков. Холодная вода прошла по горлу, и стало чуть легче.

Потом упёрся ладонями в стол и постоял так пару секунд, глядя вниз. Расклад после площадки сложился окончательно. Силовой заход в лоб я уже использовал. Ещё один такой номер — и это тело сложится прямо там, где дернулся. Значит, дальше выигрывать придётся иначе. Головой. По крайней мере, до того момента, пока я не приведу это новое тело в нужные физические кондиции.

На столе лежали папки, чистые листы, ручки, какие-то распечатки, цветные стикеры и прочая канцелярская мишура. Я подвинул к себе ближайшую папку, сел в кресло, подтянул лист поближе, взял ручку и покрутил её между пальцами.

Лагерь, группы, методики, сопровождение — вся эта современная шелуха меня мало волновала. Зато единственную по-настоящему рабочую лагерную схему я знал ещё с советских времён. Её и собирался взять за основу. Оставалось только перевести это с нормального человеческого языка на 2026 год, чтобы директор утром увидел перед собой аккуратно оформленный документ, под который можно подложить и подпись, и ответственность.

Я открыл папку и усмехнулся.

— Ну что, товарищи воспитатели. Сейчас я вам напишу методику.