Глава 6

Тяжело в учении — легко в бою, как говорится.

Я почти сразу понял простую, неприятную вещь: драка была легче. Там всё хотя бы честно. Видишь, кто сверху, кто снизу. Даже если ошибся, ошибка понятная. Здесь же передо мной лежала бумага. Белая и издевательски чистая.

И на этой бумаге мне до утра нужно было объяснить толпе кабинетных людей, что я собираюсь делать с красной группой так, чтобы они сами дали мне на это добро, а потом ещё делали вид, что всё именно так и задумывали.

Я знал, что хочу сделать. Очень просто. Ввести пары. Закрепить старших. Убрать шатание вразнобой. Отрезать ложное лидерство. Загнать агрессию в рамку. Заставить их работать в связке. По сути — собрать обычную лагерную механику, ту самую, которую я знал ещё с советских времён: звенья, ответственные, нагрузка, порядок, чтобы каждый понимал, кто рядом, кто за что отвечает и кому потом смотреть в глаза.

Другой модели, которая бы реально работала на такую свору, я всё равно не знал. Да и не верил я в другие. Все красивые истории про самовыражение хороши ровно до первой драки.

Я наклонился над листом и написал первое, как есть:

«Пары. Старший отвечает. Самовольное шатание прекращается.»

Посмотрел.

Хмыкнул.

Потом зачеркнул так, что бумага чуть не прорвалась.

— Ну да, конечно, — пробормотал я. — Сейчас они это прочтут и расплачутся от профессиональной глубины.

То, что я уже понял отчетливо — местная система хавала только бумагу, завёрнутую в их язык. Ей мало было смысла. Ей нужна была правильная обёртка. Такая, чтобы очкастый не взвился на слове «старший», Елена Сергеевна не уцепилась за слово «прекращается», а Олег Дмитриевич мог положить лист в папку и сказать себе, что у него всё под контролем, просто в новой формулировке.

Я зло пошарил по столу, открыл верхний ящик и сразу наткнулся на тонкую брошюру в мягкой обложке. Потом ещё одну. Потом третью — с загнутыми углами, карандашными пометками на полях и закладкой из оторванного уголка бумаги. Похоже, прежний хозяин кабинета действительно пытался жить по методике. Или хотя бы делать вид. Я вытащил брошюры на стол, раскрыл первую и начал листать.

Через полминуты у меня от этого языка свело челюсть.

— «Создание принимающего пространства для субъектного проживания напряжения», — прочитал я вслух и скривился.

Перелистнул страницу.

— «Поддержка ненасильственного обнаружения внутренних импульсов…»

Так я вот оказия случилося со мной, такое безобразие мне на хер не нужно.

Я листал дальше, морщился, фыркал, пробовал их формулировки на вкус и чувствовал, что на языке остаётся неприятный горький привкус.

Потом наткнулся на то, что было нужно. Одна фраза виделась в тексте жирно, цепляя взгляд.

«Формирование парной модели взаимной ответственности в целях снижения деструктивной разобщённости».

Я перечитал ещё раз и даже уважительно кивнул.

— Во. Уже ближе к жизни. Так и надо было писать с самого начала.

Я подтянул чистый лист и записал:

«Формирование парной модели взаимной ответственности в целях снижения деструктивной разобщённости.»

Потом посмотрел на строчку и сказал вслух:

— Перевод: будете ходить по двое, а кто старший — отвечает за второго шкурой. Красота.

Следующий пункт я уже искал целенаправленно. В одной брошюре нашёл слово «структурирование». В другой — «импульсивное поведение». Склеил их между собой, как в старые времена клеили ворованный номер на чужую машину, и написал:

«Телесная дисциплина как инструмент структурирования импульсивного поведения.»

Я даже откинулся на спинку и перечитал ещё раз.

— Да, — сказал я сам себе. — Не «стой ровно и не дёргайся», а «телесная дисциплина». Скотство, но зато звучит солидно.

На третьем пункте мне уже стало весело. Я снова полез в бумажки Ромы, наткнулся на подчёркнутое карандашом «контейнирование агрессии».

— Морды вам надо контейнировать, — пробормотал я.

Но термин был хороший. Нужный. Вполне себе кабинетный. К нему я добавил от себя то, что имело реальный смысл, и получил:

«Контейнирование агрессии в регулируемых формах групповой нагрузки.»

Я пару секунд любовался фразой.

— Вот теперь другое дело. Орут, бегают, толкают друг друга, выматываются под ритм — и всё это называется регулируемой нагрузкой. Очень удобно живёте.

Я поймал себя на том, что начинаю входить во вкус. Я начинал пользоваться этим языком как инструментом. Если уж у них тут вся власть проходит через бумагу, значит, бумага и будет моим ломом.

Фразы пошли одна за другой.

«Перераспределение неформального лидерства.»

«Коррекция демонстративных моделей поведения.»

«Снижение зависимости от внешнего зрителя.»

«Восстановление безопасной иерархии.»

«Практики парного удержания и ответственности.»

На последней формулировке я остановился и улыбнулся.

Я крутанул ручку в пальцах, посмотрел на исписанный лист и в этот момент вдруг понял, что этот язык бесит меня уже не так сильно, как десять минут назад. Даже наоборот. В нём обнаружилась полезная черта. Он позволял прикрывать жёсткие вещи так, чтобы ни один кабинетный червь не смог подкопаться с умным лицом и словами про травму границ.

Хочешь ввести строй? Пожалуйста. Назови его телесной дисциплиной и парной моделью взаимной ответственности.

Хочешь отрезать пустое лидерство? Прекрасно. Это будет перераспределение неформального статуса внутри группы.

Хочешь прекратить балаган на публику? Замечательно. Снижение зависимости от внешнего зрителя.

После этого я заскрипел ручкой уже быстрее. На столе рождался устав маленького лагеря, замаскированный под программу коррекции.

Пока писал, я подтянул к себе стопку досье красной группы. Методику в пустоту не пишут. Надо было понять, с кем вообще я завтра войду в один воздух. Я раскладывал папки как карты. Первую раскрыл наугад. На титульном листе стояло:

Медведев Артём Олегович, 17 лет.

Отец — Медведев Олег Валерьевич, владелец сети фитнес-клубов и двух загородных спортивных комплексов. Пожелания со стороны семьи: «Снизить конфликтность, скорректировать демонстративное поведение, восстановить управляемость, убрать зависимость от внешнего подтверждения.»

Я хмыкнул.

— Уже смешно. Убрать зависимость от внешнего подтверждения у сына человека, который половину бизнеса строит на зеркалах.

Дальше в тексте шло ровно то, чего я и ожидал: «ярко выраженная потребность во внимании», «трудности с границами», «высокая реактивность», «демонстративные формы сопротивления», «склонность к групповому возбуждению».

Я пролистал пару страниц, увидел три разных описания примерно одного и того же эпизода, где пацан шумел, провоцировал, потом ещё шумел, и отодвинул папку.

— Понятно.

Следующая папка вещала о Жукове Кирилле Андреевиче, 17 лет от роду.

Отец — Жуков Андрей Петрович, управляющий партнёр девелоперской группы. Пожелания семьи: «Сформировать устойчивую субъектность, снизить внушаемость, убрать зависимость от деструктивных фигур.»

— О как, — сказал я. — Это у вас по-русски называется «сынок липнет к сильным и тащит за ними любую чушь».

В делах он был отмечен как «социально адаптивный», «способный к мимикрии», «быстро считывающий выгоды», «избегающий прямой конфронтации».

— Подхалим, — подвёл я итог.

Третья папка.

Сафин Тимур Русланович, 17 лет.

Отец — Руслан Сафин, логистика, международные поставки, в документах трижды подчеркнуто слово «временно».

Пожелания: «Минимизировать участие в конфликтах, снизить склонность к латентному провоцированию, обеспечить прозрачность взаимодействия.»

Я фыркнул.

— Прозрачность они ему хотят обеспечить. Стеклянный, что ли.

Жалоб на него было мало. Почти везде — спокойный, тихий, в центре редко, только следы его участия торчали из чужих историй. Здесь что-то подсказал, там вовремя исчез, тут после разговора с ним двое сцепились, а сам он уже в стороне, чистый, аккуратный.

Я похлопал ладонью по папке. Понятно все — либо вырастет неплохая голова, либо превратится в крысу.

Я листал остальные папки — Крылов, Дадаев, Хачатурян… сплошь сынки владельцев заводов и пароходов. И пожелания от родителей самые разные. От «стабилизировать эмоциональный фон» до «сформировать устойчивую субъектную позицию». Я уже понимал, что по факту родители спихнули сюда своих сынулей на перевоспитание. И были они никакими ни «субъектами» а обычной распоясавшейся шпаной.

Я откинулся на спинку кресла, потёр глаза. Красная группа была обычной сворой. И вся эта свора жила на публике, страхе и пустом гоноре. Значит, входить к ним завтра с «занятием» бессмысленно.

Папка Леона лежала отдельно, и рука сама к ней потянулась последней.

Я открыл её и почти сразу почувствовал какую-то… неправильность что ли. Формулировки были слишком гладкие и аккуратные, через чур тщательно причёсанные. Много слов о сложной динамике в отношениях с отцом, о сопротивлении контролю, о закрытости, о демонстративной агрессии.

Для парня, вокруг которого столько напряжения, в деле было удивительно мало обычной подростковой грязи.

Ни слова о тупых мажорских выходках, бессмысленных срывах, пьяных глупостях, идиотских провокаций ради самого шума.

Я стал листать медленнее. Дальше пошли режимные отметки, какие-то внутренние согласования, формулировки, которые больше подходили не к разбалованному сынку, а к фигуре, которую взрослые уже учитывают как полноценную проблему. Потом я наткнулся на строку, на которой рука сама остановилась.

Пожелание: «Подготовка к подписанию основного пакета после стабилизации состояния».

Я перечитал дважды. Ниже шла ссылка на приложение, которого в папке не было. Вот, значит, как. Этого шкета сюда привезли вовсе не для перевоспитания. Его убрали с глаз долой и держали под колпаком, пока он не дозреет до какой-то отцовской бумаги.

Я посидел секунду, глядя на тонкую папку, и в этот момент в дверь постучали. Стук был вежливый, аккуратный, только дверь открылась до того, как я что-то ответил.

Я поднял глаза.

На пороге стоял мужик в синей олимпийке с вышитой надписью «куратор» на груди. Подтянутый, чистый, с аккуратной стрижкой и лёгкой улыбкой. Я узнал его сразу — с ним была сделана совместная фотография бывшего обладателя этого тела. Вон та — которая висела на стене.

Он не спешил говорить. Сперва оглядел кабинет. Рубашку на спинке стула. Очки на столе. Кровоподтек на моей шее. Потом задержал взгляд на мне — взъерошенном, раздетом по пояс, злом и усталом.

Улыбка у него стала чуть шире.

— Слышал, вы эффектно вошли в кризис, — сказал он. — И взяли в управление красных.

Я промолчал. Пока говорил только он, можно было спокойно смотреть, что он за фрукт и с какой грядки. Но, что-то подсказывало, что в «нашей» дружбе случился разлад.

Корешок прошёл дальше, даже не пытаясь спросить разрешения, и бросил поверх моих бумаг красную олимпийку. Такая же, как у него, только с другим цветом.

— Поздравляю, — сказал он. — Хотя, по-моему, поздравлять тут особенно не с чем. Думаю, вылетите из группы уже утром. Но форму всё равно лучше надеть. Должность обязывает.

Он слегка качнул головой на олимпийку.

— Я тебе туда даже платочек положил в карман. Чтобы было чем слёзы вытирать.

Вот теперь картина сложилась. Пришёл отнюдь не коллега и не друг. Пришёл местный петух пройтись по новой курятне и заранее пометить место.

Понятия не имею из-за чего случился разлад между товарищами. Однако вёл себя мой бывший друг отнюдь не по-дружески.

Он ещё и сел на край моего стола. Демонстративно. Нахально.

Я посмотрел на него внимательнее. Хорошо сложён. За телом следит. Держится легко, нагло — явно пришёл обозначить границы. И показать, что лично он меня уже записал в недоразумение. Любопытно, кстати, если у нас новый формат отношений, то какого черта его фотка висит на моей стене, да ещё и в рамочке.

— Тебя как звать, напомни? — спросил я сухо.

— Фёдор Иванович, — ответил он и показал себе на шею туда, где у меня остался след от верёвки. — Видать, тебе совсем там передавило, Ромка. Кислорода маловато дошло.

Я посмотрел на него ещё секунду и тяжело вздохнул.

— Федя, я тебе сейчас очень спокойно скажу одну вещь. Подними задницу со стола и зайди заново. По-человечески.

Он даже не подумал шевельнуться. Только усмехнулся шире.

— А что такое? У нас теперь в кабинете этикетный кружок?

— Со второго раза тоже бывает доходит, — вздохнул я. — Встал. Вышел. Постучал. Вошёл.

Он покачал головой.

— Нет, Роман Михайлович. Так уже не будет. Ты ж мне теперь конкурент.

Я молча поднялся из-за стола. Папки сдвинул в сторону, взял верхнюю стопку и положил на подоконник. Потом снял со стола его олимпийку и так же аккуратно повесил на спинку стула.

Федя следил за мной с лёгкой усмешкой. Он уже понял, что я не проглочу заход, только всё ещё думал, что разговор будет словесный. Как у них тут, видимо, и принято — с намёками, полуулыбками и офисным гавканьем.

Я же положил ладонь на край стола и сказал:

— Я предупреждал.

Потом носком ботинка резко выбил фиксатор у складной ножки.

Стол под Федей сложился мгновенно. Он дёрнулся, попытался удержаться, но край ушёл из-под него, и он с глухим шлепком плюхнулся на пол вместе с остатком своей снисходительности.

Папка с какими-то бланками хлопнулась рядом. Стаканчик покатился к шкафу. Стол перекосился набок и встал углом.

Я шагнул вперёд, посмотрел сверху вниз и покачал головой.

— Осторожнее, Федя. Стол хлипкий. Надо чувствовать конструкцию, прежде чем на неё садиться.

Он поднялся быстро. Почти сразу. Улыбка у него чуть дрогнула, и в глазах наконец показался настоящий человек, а не вежливая лагерная вывеска.

— Тебе чего надо, Федь? — спросил я.

Федя отряхнул штаны, поправил воротник и сказал уже другим голосом, суше и жёстче:

— Да так. Профессиональный интерес. После площадки все слегка взволнованы. Елена Сергеевна — особенно. Олег Дмитриевич, вижу, уже успел отдать вам красных. Быстро вы их подхватили.

Быстро он перешел на «вы», только вот я выкать ему уже не собирался.

— Подхватил, — сказал я. — Тебя это тревожит?

Он усмехнулся.

— Меня тревожит, что методика Лапина себя не показала. А хочется хоть немного конкуренции перед разгромом красных синими.

— А с чего ты взял, что у меня будет методика Лапина? — спросил я.

— А есть другая? — тут же бросил он.

Мы наконец вышли к сути визита Феди. Черт его знает, что за конкуренция была между группами. Но этот товарищ явно пришел выпытывать по какой методике я собрался работать с пацанами.

Лапин со своими красными конкуренции не выдержал и был удобным пугалом. На фоне чужого провала всегда легче продавать себя как единственного нормального специалиста. А теперь в расклад влез я… и Федя похоже решил, что сумеет меня угомонить ещё до того, как эта конкуренция принципы начнется.

— Есть, — наконец ответил я. — Рабочая. Поэтому ты сейчас стоишь тут и нервничаешь.

Он прищурился.

— Ты плохо понимаешь местный порядок. Если к утру не подтвердишь свою бумагу, а красные завтра пошлют тебя туда же, куда сегодня Лапина, тут тебя никто держать не станет. Ни Елена Сергеевна, ни директор. Да и вообще… — он сделал маленькую паузу, — ипотеку тебе здесь оплачивать никто не будет, если ты обосрешься, Ромчик.

Федя расправил плечи.

— Я тебя по любой методике разорву, — процедил он уже без улыбки.

— Смотри, чтобы у тебя разрывалка не отсохла, — отрезал я. — И в мой кабинет без разрешения больше так не заходи.

Федя поправил воротник олимпийки, смерил меня взглядом.

— Ты себе сейчас очень сильно жизнь усложнил, — фыркнул он.

— Нет. Я тебе её упростил. Теперь ты знаешь, как со мной разговаривать не надо.

Он помолчал. Потом всё-таки решил оставить за собой последнее слово.

— Посмотрим.

— Посмотри.

Он кивнул, развернулся и пошёл к двери. Прежней расхлябанной лёгкости в нём уже не было. Я ещё пару секунд смотрел на створку закрывшей я за его спиной двери, потом покачал головой.

— Совсем вы тут охренели, — прошептал я в пустой кабинет.

Потом поставил стол обратно, проверил ножку носком ботинка, сел и снова открыл папку Леона.