Глава 20

Лина

Я не вернулась в свою квартиру. Всё там кажется мне отравленным, наполненным призраками прошлого. Дом Коула… его крепость… стал моим убежищем. Иронично. Мой психопат стал моим единственным укрытием.

Сны. Они приходят каждую ночь. Не сны, а пережёванные и выплюнутые обрывки кошмаров, пропитанные ядом Арахны.

Отец. Он стоит ко мне спиной, в своей парадной форме инквизитора. «Ты должна была защитить меня, Лина,» — его голос звучит так ясно, будто он здесь. «Дочь Рейнхарт. А что ты сделала? Позволила той девчонке убить меня. Ты слаба. Из тебя ничего не вышло». Он оборачивается, и из груди у него растёт сгусток магической энергии, как ядовитый цветок. Я пытаюсь крикнуть, что не виновата, но не могу издать ни звука.

Потом сцена меняется. Ант. Его лицо — не то надменное, каким я видела его чаще всего, а испуганное, детское. Он смотрит на меня, и по его щекам текут кровавые слёзы. «Это из-за тебя, Лина. Ты всегда всё портишь. Твой новый мужик… твой псих… он убил меня. Из-за тебя. Ты как чума. Все, кто к тебе приближаются, гибнут». Он тянется ко мне руками, и я вижу на его запястьях страшные, рваные раны. Я пытаюсь отступить, но ноги приросли к полу.

Просыпаюсь с криком, который застревает в горле хриплым всхлипом. Сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди. Всё тело покрыто липким, холодным потом.

— Лина. Тихо. Ты в безопасности.

Рука Коула лежит на моём плече. Твёрдая, тяжёлая. Он не включает свет. Он знает, что резкое свечение сфер сейчас причинит боль. Сам сидит на краю кровати, его лицо — бледное пятно в темноте.

— Он… они… — я задыхаюсь, сжимая простыни в кулаках. — Они все говорят, что это я виновата.

— Это яд, Лина. Он шепчет тебе самые гадкие мысли, которые уже были у тебя в голове. Он их только усиливает.

— Это не нормально! — Срываюсь я, отталкивая его руку и садясь. Голова кружится. — Ничто из этого не нормально! За что? Скажи мне, за что ты убил Анта? Что он тебе такого сделал? Это было так… так глупо! Он не сделал ничего, что заслуживало бы смерти!

Коул не двигается. Его молчание злит меня ещё сильнее.

— Он ничего не сделал? — Наконец произносит он, и его голос спокоен, как поверхность озера в ясный день. — Он причинил тебе боль. Он использовал тебя, чтобы досадить Мири, а потом выбросил, когда ты стала неудобна. Он оскорблял тебя. В моём подвале, перед тем как испустить дух, он назвал тебя сукой. Никто не имеет права так говорить о тебе. Никто.

— Так что, теперь ты вершишь суд? Ты решаешь, кто живёт, а кто умирает, за оскорбления? — В голосе слышится истерика.

— Я никогда не говорил тебе, что я хороший парень, Лина, — он поворачивается ко мне, и в его глазах, таких светлых, та самая тьма. — Да, я Светлый. Но свет лишь подчёркивает глубину теней. Во мне их предостаточно. Я не святой. И не притворяюсь им.

— В этом вся ирония! — Кричу я. — С тобой так ужасно поступила Инквизиция! Они уничтожили твою семью! И ты борешься с системой, которая порождает чудовищ, но сам-то кто? Ты тоже чудовище!

Он смотрит на меня не моргая.

— Именно так. Чудовищ порождает система. Я — её дитя. Продукт её жестокости и лицемерия. Но в отличие от них, я не прячусь за высокими словами о «свете» и «долге». Не скрываю, кто я. И да, я чудовище. Но я монстр, что борется с системой, чтобы таких больше не появлялось. Чтобы детей не оставляли нищими на помойке из-за того, что их родители стали «расходным материалом».

Его слова повисают в воздухе. В них есть своя, извращённая правда. Ужасная, но неоспоримая.

— А что касается Анта… — продолжает тише. — Лина, он был недостоин тебя. Это факт. Но раз уж тебе нужны другие причины… Он ходил к Мири. После того, как вы расстались. Умолял её вернуться. Ползал на коленях и говорил, что ошибся. Он не просто тебя бросил, а попытался вернуться к той, которую предал ради тебя. Ант не искал любви. Он искал место, где ему будет тепло и удобно. Ты была для него лишь временным пристанищем.

Странная, колющая боль пронзает меня. Не из-за любви. Из-за унижения. Из-за правды, которую я всегда где-то в глубине знала. Ант не был идеалом. Он был слабым, ищущим выгоды. А Коул… Коул — псих. С противоестественными, уродливыми понятиями о долге, благородстве и праве собственности. Но он, чёрт возьми, честен в своём безумии.

— Я никому не позволю причинить тебе вред, — он на секунду замолкает и смотрит мне в глаза. — Никто. И твоя мамаша Джорджина… она будет за решёткой. Мы были у Грейсона. Нортан… показал им, с кем имеют дело. Они согласились на все условия.

Коул коротко пересказывает мне их визит. Про тьму, поглотившую зал переговоров. Про холод небытия. И тогда он произносит то, от чего у меня перехватывает дыхание.

— И знаешь, что самое забавное? Твой отец… Маркус… он был палачом. Он казнил невинных по приказу системы. А Нортан, Владыка Тьмы, которого ты так боялась, оказался куда ближе к понятию справедливости, чем тот, кого ты называла героем.

Мир переворачивается с ног на голову. Ещё один обвал. Ещё одна опора, превратившаяся в пыль.

— И за то, что она сделала с тобой… — голос Коула становится тихим и опасным. — За эту пытку… я хочу, чтобы она сдохла в своей камере. Медленно.

— Нет! — Слово вырывается само по себе. Я закрываю лицо руками. — Нет… пожалуйста. Не надо больше смертей. Я не вынесу. Пусть просто сидит. В четырёх стенах. На всю жизнь. Этого достаточно.

Он смотрит на меня долго, а потом кивает. Не потому, что согласен, а потому, что это моё желание.

Внутри всё разбито. Отец — палач. Мёртв. Мать — мучительница. За решёткой. Возлюбленный — трус. Мёртв. А тот, кто хочет меня защитить, — убийца с больной душой.

Кто я? Что во мне осталось?

И тогда приходит единственная здравая мысль. Точка, из которой всё началось и, возможно, из которой можно начать заново.

— Коул… — говорю я тихо, опуская руки. — Я хочу увидеться с Мири. Нам… нам давно пора поговорить.

На его лице нет удивления, он просто смотрит на меня, оценивая, и я вижу в его взгляде не ревность, а понимание. Он видит все мои осколки и, кажется, знает, какой из них нужно вернуть на место первым.

— Хорошо. Я организую вам встречу.